Бим-Бад Борис Михайлович

Официальный сайт

Если свойства человека надлежащим образом развиты воспитанием, он действительно становится кротчайшим существом. Но если человек воспитан недостаточно или нехорошо, то это самое дикое существо, какое только рождает земля.

Платон

Бим-Бад Б. М. Отношения в семье глазами выросшего ребенка

Автор: Б. М. Бим-Бад


    

Отношения в семье глазами выросшего ребенка

По своей природе воспитание устремлено в будущее. Но всякое конкретное будущее имеет начало. Для вас и меня оно в детстве. Как-то один из самых глубоких европейских мыслителей — поэт Уильям Вордсворт — заявил: "Ребенок — отец человека". И тем самым тесно связал детство с судьбой и характером человека.

Так или иначе, но в детство уходят корни травы, по которой мы ходим в течение жизни. Об этом неоспоримо свидетельствуют воспоминания взрослых и даже пожилых людей о своем детстве

Благодаря автобиографиям, этому рефлективному жанру, мы узнаем, что же осталось в человеке от его первых дней, почему сохранилось именно это, а не другое, как соотносится последующая судьба человека с ее началом.

То, что остается в памяти, что воскрешается в ней и через полвека, и спустя семьдесят лет, есть весьма существенное. Сладостное или мучительное, но оно живо в человеке, прошло с ним весь его путь, сопровождает его и сегодня. Пусть не все хранимое в сознании и подсознании фиксирует автобиография, но то, что она обнаруживает, не может быть ни случайным, ни малозначительным. Быть может, не только в нем, но в нем-то уж точно сосредоточено детство.

Воспоминания помогают нам понять радость и скорбь, трудности роста ребенка. Ведь представления детей о тяжелом и счастливом в жизни не всегда совпадают с отношениями и понятиями взрослых.

Часть детских восприятий забывается, их воздействие на дальнейшую жизнь ослабевает. "Человек взрослеет, но детская душа живет в нем; ничто не умирает в человеке, пока он жив. Мое прежнее "я", еще вчера такое живое и пылкое, таясь, живет во мне и сегодня, и стоит мне отрешиться от злобы дня, как оно всплывает на поверхность", — констатировал испанский мыслитель Хосе Ортега-и-Гасет.

Как поведение в целом и воспитательные усилия взрослых, в частности, оцениваются и воспринимаются самими детьми? Об этом рассказывают нам воспоминания. Вот несколько отрывков.
     

Между родителями желательно единодушие в вопросах воспитания. Из книги свояченицы Л. Н. Толстого Татьяны Андреевны Кузьминской “Моя жизнь дома и в Ясной Поляне”.

“Сестры стали понемногу выезжать на танцевальные вечера. У них были свои подруги, с которыми они шептались, отгоняя меня прочь. Им шили наряды, а мне перешивали из двух платьев одно. Все это казалось мне несправедливым и обидным, и не раз, чуть не плача, я говорила себе: "Чем я виновата, что я меньшая?" Но в особенности я была огорчена следующим случаем.

Однажды мать, желая доставить удовольствие сестрам, сказала, что есть ложа в Малом театре, и что они поедут на спектакль.

— А я поеду? — спросила я.

— Нет, пьеса эта совсем не для тебя, да у тебя и уроки есть, — сказала мама.

И как я ни просила, мама стояла на своем.

Вечером, когда они уехали и дети легли спать, окончив уроки, я бродила по темной зале. В доме все было тихо, и эта тишина угнетала меня. Мне стало и одиноко, и скучно. Я села в угол залы, и чувство жалости к самой себе умилило меня и я заплакала.

Из кабинета отца послышался звонок. Прошел камердинера Прокофий, много лет уже живший у нас в качестве денщика. Он, вероятно, заметил, что я плачу, так как потихоньку, на цыпочках, прошел мимо меня, как бы имея уважение к моим детским слезам.

Я слышала, как отец спросил:

— Уехали в театр?

— Уехали, но меньшая барышня сидят в зале и плачут, — сказал Прокофий.

И вдруг я услыхала шаги отца. Я испугалась. Я почти никогда не плакала при нем. Он всегда был со мной ласков, никогда не бранил и не наказывал меня, но впечатление его нервного характера вообще внушало мне страх. Что может вызвать в нем гнев, а что не может, для меня всегда было неожиданностью.

Не успела я осушить слез своих, как отец в накинутом на плечи халате стоял передо мной.

— О чем ты плачешь? — спросил он меня.

— Меня не взяли в театр, и я одна, — отвечала я, всхлипывая снова.

Папа молча погладил меня по голове. Он о чем-то раздумывал. Потом прошел в кабинет и приказал Прокофию подать еще не отложенную карету, горничной Прасковье и лакею проводить меня в театр, а меня послал одеваться.

Я побежала к себе и торопила Прасковью. Федора помогала мне одеваться и радовалась за меня.

Дверь моей комнаты тихонько отворилась, и неслышными шагами вошла няня Вера Ивановна.

— Аль в театр едете? — спросила она меня.

— Да, еду, а что? — Я знала, что Прасковья уже доложила ей об этом.

— Нехорошо, что маменька-то скажут?

— Папа пустил, — коротко ответила я, не глядя ей в лицо. Няня неодобрительно покачала головой.

— И глаза-то, и лицо у вас красные от слез, еще простудитесь. Федора, подай платок барышне на голову надеть, — говорила она. — Баловник ваш папаша, — ворчала няня.

— Оставь меня, чего ты ворчишь, — говорила я с досадой. Я старалась не думать о том, что мать, может быть, рассердится на меня.

Через полчаса капельдинер отворил дверь ложи, и мама увидала меня перед собой. Занавес был поднят и шла пьеса Островского. Мама с удивлением посмотрела на меня.

— Это что такое? — строго спросила она.

— Папа меня прислал, — спокойно ответила я. В голосе моем слышалось, что если папа прислал, то значит это ничего.

Я видела недовольство матери. Она ни слова не сказала мне, но строгими глазами глядела на меня. Не пустив меня сесть вперед ложи, как обыкновенно, она посадила меня сзади, возле себя.

Освещенный театр и интересная пьеса Островского .привели меня в хорошее расположение духа.

На обратном пути в карете сестры расспрашивали, каким образом я приехала, и что произошло дома. Я все рассказала. Сестры добродушно смеялись, слушая меня.

— А все Прокофий виноват, это он насплетничал папа, — говорила Лиза. Мама все время молчала, она очевидно, не хотела говорить против отца.

Дома после чая, когда все разошлись, я прислушалась к громким голосам родителей, доносившимся до буфета, где я стояла, нарочно не идя к сестрам ложиться спать. Между родителями шел горячий спор, и я знала, что это из-за меня. В детстве моем ссора отца с матерью была для меня ужаснее всего.

Внутренний голос говорил мне, что мать была права, а сердцем я была благодарна отцу.

Я легла спать, но не могла заснуть. Мне хотелось идти просить прощения у матери, но я не решалась. Хотелось с кем-нибудь поделиться своим горем, но с кем? Сестры уже спали. С няней? Но ночью к няне идти нельзя. Я прочла молитву, прибавив от себя: "Прости, господи, мое прегрешение", перекрестилась и заснула.”

Папа ничего не заметил. Из книги писательницы Анастасии Ивановны Цветаевой “Воспоминания”.

“Я с папой иду по улицам Севастополя. Ветер. Витрина книжного магазина. Смотрит ли папа на книги? Как я увидала маленькую книжечку "Загадочных картинок", мою страсть находить: "где кучер?" "где девочка?" — находить их в изгибах деревьев, в очертании крыш, в облаке... Сердце замирает. Попросить папу купить? Невозможно! Никогда! Мы никогда не просим. Ведь просить — стыдно. Это мы знали с детства. Я стоически ухожу от окна. Но когда я шагаю с папой по тротуару, боль в сердце достигает такой остроты, расставание с загадочными картинками превышает мои силы.

— Папа, — говорю я, не помня себя от стыда, — там в окне книга... Маленькая! "Загадочные картинки"...

Больше я не могла говорить.

— Картинки? — отозвался вызванный из задумчивости папа. — Так тебе их купить?

И он повернул, я — за ним. Я шла в горячем вихре стыда. Но счастье его смело. Когда папа заплатил за него двадцать пять копеек серебряными монетками и книжка оказалась в моих руках, я шла назад счастливая. Но когда мы вошли в комнату, где нас ждала мама, и она увидела в моих руках купленное, я, должно быть, выдала лицом непрочность своего счастья. Мама сразу поняла, что не папа выбрал мне эту книжку, — ей это было ясно. Она ничего не сказала. Она только на меня поглядела. И стыд победил счастье. Оторвавшись от книги, неумолимый взгляд [сестры] Маруси уже шел за каждым моим движением, беспощадно-насмешливо. Глаза ее были чуть суженными, в невыразимом презрении. И только папа, давно забыв о покупке, не замечал этой трагической пантомимы.”

Урок честной самокритичности. Из книги философа Сергея Евгеньевича Трубецкого “Минувшее”.

“Я хочу рассказать об одном полученном мною уроке, память о котором останется у меня на всю жизнь.

Мне было лет девять. Мы проводили лето в Наре. Дедушка Щербатов любил всякие технические новшества и выписал в Нару фонограф. Тогда этот аппарат был еще редкостью. Звук записывался на нем не на круглых пластинках, как в современных граммофонах, а на восковых пустых валиках.

Этим летом в Наре жили кроме нас еще мои двоюродные братья, Петрово-Соловово. Детям было запрещено без взрослых пускать фонограф. Однако скоро для меня, как для старшего, было сделано исключение и Мама позволила мне его пускать, "когда это никому не мешает".

Пользуясь этим правом, я однажды сидел один после завтрака в пустой гостиной и слушал, как сейчас помню, арию тореадора из "Кармен". Через комнату неожиданно прошел Дедушка, он имел озабоченный вид. Вдруг он заметил меня: "Сережа, что ты тут делаешь? Тебе же запрещено пускать фонограф!" — "Нет, Дедушка, — ответил я, — Мама позволила мне его пускать". — "Неправда! — сказал Дедушка раздраженно, — останови фонограф и иди к себе!"

Я был оскорблен до глубины души — Дедушка сказал мне, что я говорю неправду, он не поверил мне! Я сразу побежал рассказать о случившемся Мама и сказал ей, что отныне мои отношения с Дедушкой будут исключительно формальные. "После того, что мне сказал Дедушка, я могу быть с ним только почтителен, но любить его я больше не могу и не полюблю его никогда в жизни!" — Мама ответила мне, что со стороны Дедушки тут было просто недоразумение, которое, конечно, скоро выяснится, но она обрушилась на меня за мои "бессердечные" заявления, "как тебе не стыдно так говорить о Дедушке..." Однако я остался сух и непреклонен...

Мама, очевидно, хотела переговорить с ним о случившемся, но не успела, Дедушка пошел к себе отдыхать. Настало время дневного чая, и мы все спустились вниз. За чаем я сидел с подчеркнутым чувством собственного достоинства, чего, к моему большому сожалению, Дедушка даже не заметил; сам он был как всегда...

После чая все поехали в Алексеевский лес, в нескольких экипажах, я должен был ехать туда же верхом, но... я поехал в другую сторону.

К обеду приехало несколько гостей из Литвинова — имения тети Софьи Щербатовой, вдовы старшего брата Дедушки. Не помню, приехала ли сама тетя Софья, но тетю Машеньку Долгорукову (ее дочь) я в этот день хорошо помню, и она была не одна.

После второго звонка к обеду, мы, дети, с нашими учителями и гувернантками стояли, как полагалось, у нижнего конца длинного обеденного стола. Я был по-прежнему полон достоинства...

В столовую вошел Дедушка с Папа, Мама, дядями, тетями и гостями. Все шло как обычно... Вдруг Дедушка вместо того, чтобы пойти к своему креслу, направился на наш конец стола, и мне, как и всем, сделалось ясно, что он идет именно ко мне.

— Сережа! — громко сказал Дедушка, так что все присутствовавшие, в том числе — люди, это услышали, — я тебя сегодня обидел. Я думал, что ты сказал мне неправду. Но я был не прав: ты неправды не сказал. Прости меня!

Я стоял в оцепенении. Все смешалось в моих глазах. Я не мог выговорить ни слова. И вдруг я зарыдал...

Даже сейчас, при воспоминании об этой сцене, что-то подкатывает у меня к горлу... Такие уроки — незабываемы!”


Тонкое это дело — семья. Читайте мемуары и думайте, дорогие друзья...


Борис Бим-Бад





Понравилось? Поделитесь хорошей ссылкой в социальных сетях:



Новости
25 мая 2016
Тодосийчук, А. В. Науке нужны кадры и спрос на инновации

О финансировании науки

подробнее

06 мая 2016
Арест, Михаил. Проблемы математического образования 21 века

Вызовы нового времени и математика в школе

подробнее

26 апреля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения. Окончание

Окончание трактата Яна Амоса Коменского «Матетика»

подробнее

17 февраля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения

Деятельность учения сопровождает деятельность преподавания, и работе учителя соответствует работа учеников. Теоретически и практически это впервые показал Ян Амос Коменский, развивавший МАТЕТИКУ, науку учения, наряду с ДИДАКТИКОЙ, наукой преподавания.  
 
Трактат Коменского «Матетика, то есть наука учения» недавно был переведён на русский язык под редакцией академика РАН и РАО Алексея Львовича Семёнова.

подробнее

17 января 2016
И. М. Фейгенберг. Пути-дороги

Автобиографическая статья выдающегося психолога и педагога Иосифа Моисеевича Фейгенберга (1922-2016)

подробнее

Все новости

Подписка на новости сайта:



Читать в Яндекс.Ленте

Читать в Google Reader


Найдите нас в соцсетях
Facebook
ВКонтакте
Twitter