Бим-Бад Борис Михайлович

Официальный сайт

Завидую тебе, о кленовый лист.
Ты высшей достигнешь красоты
И тихо упадешь на землю.

Сико

Эвола, Юлиус. "Рабочий" в творчестве Эрнста Юнгера. Часть 2 из 4

Автор: Юлиус Эвола

Юлиус Эвола
«Рабочий» в творчестве Эрнста Юнгера.
Перевод с итальянского В.В. Ванюшкиной
Часть 2 из 4

Таким образом, идея гештальта по сути ведет к усилению понятия «личность» в противоположность раздробленному индивиду. Для Юнгера, он ведет к «новой, более отважной жизни, к разрушению ценностей властвующего духа отчуждения и того воспитания, которому подвергла человека бюргерская эпоха», к «пересмотру жизни сквозь призму бытия», к уверенности в том, «что инстанции абстрактной справедливости, свободного исследования, совести художника должны быть оправданы более высокой инстанцией, чем те, которые вообще мыслимы в мире бюргерской свободы».
Согласно Юнгеру, рабочий обладает этим достоинством «гештальта». Мир техники возвещает о появлении нового гештальта, «рабочего»; именно в этом состоит его основание и оправдание, поскольку гештальт по необходимости стремится создать себе собственный тип для воплощения. Человек как рабочий мыслится как гештальт в иерархии гештальтов. Подобно любому другому, гештальт рабочего «укоренен в бытии глубже и надежнее всех символов и порядков, которые могут его удостоверять, глубже, чем дела и конструкции, люди и их сообщества, кои подобны переменам в выражении лица, основной склад которого, однако, остается неизменным».
Таким образом, доктрину гештальта можно назвать «метафизикой» мира рабочего.
Рабочий и сверхчеловек
Легко заметить влияние, которое оказало на Юнгера творчество Фридриха Ницше. Действительно, даже с исторической точки зрения новая эпоха, по мнению нашего автора, подготавливается двумя сходящимися, несмотря на их внешнюю противоположность, процессами, а именно: «с одной стороны, крайним усилением индивида, уже ранее предугаданным в образе сверхчеловека, с другой, образованием коллективных муравейников, где единственной целью жизни объявляется совместный труд, а стремление к своеобразию оценивается как незаконное притязание на личную жизнь». Поэтому имеет смысл вкратце рассмотреть, в каких отношениях находятся между собой концепция Юнгера в целом и учение Ницше.
Чертой, роднящей сверхчеловека и «рабочего», является то, что оба они уже оставили за собой «нулевую точку ценностей» (подразумевается: буржуазных ценностей). Однако путь сверхчеловека оказывается тупиковым. Юнгер признает, что ницшеанская доктрина воли к власти стала для нашей культуры поворотным моментом. Но на практике «жизнь не смогла бы выдержать и мгновения в этой более крепкой и чистой, но одновременно смертоносной атмосфере пананархического пространства, не погрузившись тут же в бурные воды приливов и отливов, как носительница особой воли к власти, преследующей собственные цели». Так возникает «вопрос о легитимации, то есть особом, необходимом и лишенном произвола отношении к власти, решение которого можно считать задачей, стоящей перед человеком. Именно эта легитимация позволяет бытию проявить себя уже не как стихийную, но как историческую силу». Для Юнгера «как нет абстрактной свободы, так нет и абстрактной власти». Степень легитимации равна степени «господства» (Herrschaft), достигаемого посредством воли к власти, где под «господством» Юнгер понимает «состояние, в котором точкой отсчета для безграничного пространства воли становится точка, благодаря которой оно превращается в пространство права». «Чистая воля к власти, напротив, легитимирована столь же мало, как и воля к вере; обе эти позиции, как две ветви романтизма, отражают не чувство полноты, но ощущение лишенности». Можно сказать, что в типе рабочего сверхчеловек и воля к власти утрачивают свои анархические, нигилистические и индивидуалистические измерения; а соответствующее «стихийное» измерение, хотя и сохраняется, но проявляет себя в строгих рамках безличных и точных объективных форм. Действительно, конечной целью для Юнгера является мир порядка и бытия, а не бесформенной власти.
Юнгер считал, что тема сверхчеловека не ограничивается исключительно рамками ницшеанской философии. Он находит ее «в истории географических и космографических открытий, в изобретениях, тайным смыслом которых является воля к всемогуществу, вездесущести, всеведению, дерзкое eritis sicut Deus; ее можно обнаружить даже в прогрессистских теориях, если отбросить в сторону их просветительские и материалистические аспекты. И у прогресса есть свой «задний план», и ему знакомо «опьянение познанием, рожденное не столько логикой, сколько чувством гордости за технические открытия, за достигнутую безграничную власть над пространством, в чем угадывается сокровеннейшая воля к власти, для которой все перечисленное является лишь оружием, предназначенным для еще неведомых битв и восстаний; именно в этом состоит его основная ценность и именно поэтому оно заслуживает более бережного ухода, чем когда-либо уделял своему оружию воин». Но здесь снова возникает проблема оправдания, или, как называет это Юнгер, легитимации. Легитимация нового типа должна выразиться в реальной способности контролировать зарождающийся мир. «Дух словно опередил самое себя в накоплении материала, который еще только ожидает власти, способной его упорядочить. В результате возникло беспорядочное нагромождение фактов, орудий власти и возможностей развития», а следовательно, проблематичность нынешнего положения обусловлена также тем, что, «поскольку этой власти еще нет, мы живем в эпоху, когда средства кажутся важнее человека».
Второе отличие юнгеровской теории рабочего от ницшеанского учения состоит в следующем. В теории рабочего власть подчинена «бытию», а это, в свою очередь, является естественным следствием отказа от абстрактной и анархической концепции воли к власти. Юнгер постулирует: «Неразрывную связь власти с прочным и четко определенным жизненным единством, с неопровержимым “бытием”, выражающим себя непосредственно в умении повелевать, без которого ношение властных регалий теряет всякий смысл». Поэтому «инаковость природы рабочего, своеобразие его бытия, которое мы обозначили как его гештальт, гораздо важнее форм искомой власти.
Само это бытие и есть власть в совершенно особом смысле; это изначальный капитал, вкладываемый как в государство, так и в мир, который сам организует себя и создает собственные понятия». Устранение индивидуалистического момента подтверждается также следующим пассажем: «Одним из характерных признаков позиции, имеющей действительное отношение к власти, является то, что она воспринимает человека не как цель, но как средство, как носителя не только свободы, но и власти. Человек достигает наибольшей силы в служении. Тайна истинного языка приказа в том, что он не обещает, но требует. Человек обретает глубочайшее счастье в самопожертвовании, а высочайшее искусство приказа состоит в том, чтобы указывать цели, достойные жертвы». Довольно легко усмотреть связь между этим очищенным ницшеанством и тем путем, который Юнгер считает единственно возможным для подлинного преодоления буржуазного понимания свободы. В мире рабочего «право на свободу проявляется как право на работу [работу, как всегда, следует понимать не в текущем, экономическом значении как простое средство пропитания, но в юнгеровском смысле]. Более чем очевидно, что в мире, где звание рабочего обладает высочайшим достоинством, работа воспринимается как внутренняя необходимость, и сама свобода проявляется как право на труд. Только когда право на свободу обретает подобную форму, можно говорить о господстве рабочего, о наступлении его эпохи».
Точно так же в более узкой общественно-политической области «важен не приход к власти нового класса, но то, что новое человечество, подобно всем другим “гештальтам” истории, наполняет определенным смыслом властное пространство. Поэтому мы отказываемся видеть в рабочем представителя нового “общества” и новой экономики. Рабочий есть либо ничто, либо нечто большее сравнительно с подобным определением; он является представителем определенного гештальта, действующего по собственным законам, следующего собственному призванию и причастного особой свободе <…> Жизнь рабочего либо станет автономной, будучи прямым выражением его бытия и тем самым господства, либо останется обычной попыткой урвать свою долю старых прав и пресных наслаждений ушедшей эпохи».
Здесь стоит отметить интересную транспозицию уровня, которую претерпевает столь избитый лозунг современной социальной идеологии, как право на труд. Кроме того, положительные моменты, отмеченные Юнгером, определяют границы концепции воли к власти, подчиняют волю понятиям бытия и гештальта и предполагают переход к принципу служения, благодаря которому рабочий становится единственно возможным наследником прусской этики долга, то есть этики, в которой стихийное мыслится укрощенным. Образно говоря, рабочий вылеплен из того же сырья, что и ницшеанский сверхчеловек, но в отличие от последнего он стремится преодолеть великий кризис ценностей посредством перехода от уровня бесформенного к уровню формы. В этом смысле можно даже говорить о наступлении «безмятежной анархии, тождественной строжайшему порядку; зачатки подобного состояния можно наблюдать на полях великих сражений и в гигантских городах, картины которых ознаменовали начало нашей эпохи». «Пройдя школу анархии, разрушения старых уз, [рабочий] должен осуществить свое право на свободу в новом времени, в новом пространстве, путем создания новой аристократии».
О переходной стадии
Из вышеизложенного нетрудно понять, что Юнгер поочередно рассматривает две различные области: сферу наличной действительности, которой он пытается дать свое истолкование, и область действительности становящейся, черты которой, как ему кажется, он предугадывает. Текущий же период описывается как переходная эпоха. Там, где речь идет о наличной действительности, процесс этого перехода имеет принудительный характер; новый тип, с одной стороны, претерпевает его, с другой, принимает его на себя и стремится сообразовать с ним собственную свободу, переходя от уровня «как оно есть», к тому, «как должно быть». В качестве одного из признаков новой свободы автор указывает «уверенность в причастности к сокровенным детородным силам времени; уверенность, которая чудесным образом подстегивает мысли и дела и благодаря которой свобода деятеля осознается как особое выражение необходимости. Это сознание, в котором линии судьбы и свободы скрещиваются в моменты исключительной опасности, является знаком того, что жизнь еще не утратила своей силы, и ощущает себя субъектом исторической власти и ответственности». Там, где возникает подобное чувство, «вторжение стихийных сил выглядит как наступление конца, в котором, однако, сокрыт переход к чему-то новому. Чем сильнее и безжалостнее пламя, в котором сгорает обветшавшая действительность, тем стремительнее, легче и решительнее будет новое наступление». Юнгер признает: «Мы живем в таких условиях, что, если не бросаться пустыми словами, довольно трудно понять, что сегодня вообще достойно желания». Поэтому «необходимо перейти ту точку, в которой более желанным покажется ничто, чем что бы то ни было, позволяющее в себе усомниться». «Выбор правильной позиции для индивида сегодня осложняется тем, что он находится на передовых рубежах борьбы и работы. Необходимо научиться удерживать эти рубежи, оставаясь в живых, будучи не только объектом, но и субъектом судьбы, постигая жизнь не только как царство необходимости, но и как пространство свободы… Как только человек осознает себя господином и субъектом новой свободы… независимо от обстоятельств, в которых приходит к нему это осознание, его состояние меняется коренным образом. В результате многое из того, что еще сегодня кажется желанным, мгновенно утрачивает свое значение». Автор добавляет: «Только со временем и исключительно благодаря поэтическому искусству нам удается уловить внутренний, бесспорный смысл поединка среди адского огня, прицельно изрыгаемого механизированными монстрами; точно так же нам трудно распознать отношения, связующие гештальт рабочего с миром работы, символом которого в условиях войны является огненный ландшафт». «То, что мы видим сегодня, это не окончательный порядок, но, скорее, хаос, за которым можно угадать великий закон»,— говорит Юнгер. Этот трагический аспект нашего времени почти полностью ускользнул от многочисленных попыток его истолкования, которые учитывали исключительно материальные силы и столкновение интересов. «Сколько ума, сколько веры, сколько жертв расходуется в этих схватках; это зрелище поистине было бы невыносимым, если бы каждая из них не имела собственного смысла в рамках общей операции. Действительно, каждый удар, даже наносимый вслепую, подобен движению резца, который решительно высекает из бесформенной глыбы ту или иную черту лика нашего времени. Возросшие масштабы нужды и опасности, распад старых связей, лихорадочный характер любой деятельности постоянно увеличивают расстояние между одиночными позициями, вызывая у человека чувство затерянности в непроходимых дебрях идей, событий и интересов. Различные системы, пророчества и призывы к вере чем-то напоминают вспышки прожектора, который на мгновение высвечивает предмет, словно только для того, чтобы сразу же погрузить все в еще более глубокий мрак, усилить чувство неуверенности… Крайне поучительным сегодня является знакомство с так называемыми передовыми умами нашего времени; при этом более всего поражает та степень направленности и закономерности, которую, вопреки этим умам, сохраняет наше время».
Таким образом, здесь проясняется, что именно является краеугольным камнем для всего круга идей, развиваемых Юнгером,— вера в метафизику, в положительный смысл, скрытый в современном мире, взятом во всей его совокупности, включая даже его упадочные, механизированные и разрушительные аспекты. Он спрашивает себя: «Возможно ли осознать эту новую свободу, понять свою причастность к переломной эпохе не только умозрительно, но и экзистенциально, среди грохота машин в механической сутолоке городов?» И отвечает: «Помимо множества примет, подтверждающих эту возможность, мы думаем, что именно это осознание является необходимой предпосылкой всякого истинного действия и основой тех грядущих преобразований, о которых не мог мечтать ни один спаситель». «Конечно, довольно трудно научиться сохранять уверенность в ситуации, имеющей на первый взгляд чисто динамический характер, при полном отсутствии всяких координат; но именно это умение является признаком той позиции, у которой есть будущее». Описывая в особом ракурсе механизированный мир, Юнгер добавляет: «При виде этого движения, сохраняющего вопреки всему свою монотонность подобно тибетским молитвенным мельницам, этих порядков, напоминающих своей строгостью геометрические контуры пирамид, этого количества жертв, которое не снилось ни одной инквизиции, ни одному Молоху, и число которых с убийственной неотвратимостью продолжает расти с каждым днем; разве при виде всего этого укроется от зоркого взгляда, что под покровом причинно-следственных связей, которым окутаны битвы нашего времени, здесь вершат свое дело культ и судьба?» Метафизическим элементом является неподвижность, скрытая за движением. «Чем стремительнее движение, тем острее должно быть наше ощущение скрытого за ним недвижимого бытия, чувство того, что всякое ускорение есть лишь перевод с вечного праязыка». Юнгер верит, что «в те мгновения, когда никакие цели и намерения не тревожат нашего чувства», он улавливает в этом движении «безмятежную силу, предшествующую всем формам. Так, иной раз, когда вокруг внезапно стихает стук молотков и грохот колес, нас охватывает почти физическое ощущение покоя, скрытого за переизбытком движения, поэтому можно считать добрым обычаем нашего времени привычку на некоторое время, словно повинуясь приказу сверху, прекращать работу, чтобы почтить умерших или запечатлеть в памяти особо значимые мгновения. Ведь и само это движение на самом деле является лишь символом более глубокой силы… Оцепенение, охватывающее нас при его внезапной остановке, по сути, равнозначно оцепенению нашего слуха, которому вдруг на мгновение чудится, что он улавливает те глубочайшие источники, которые питают ход движения во времени, что придает этому действу достоинство обряда».
Мир техники
Работа и техника как революционные силы
«Рабочий» состоит из двух частей. Первая посвящена изложению общих идей, о которых мы говорили до этого момента. Вторая имеет более специализированный характер. В ней уточняются те формы, при помощи которых работа пытается утвердить себя в качестве основополагающей категории современного мира, анализируется специфическая природа тех разрушений, которые порождает этот новый принцип; и наконец рассматриваются те структуры, благодаря которым проясняется конечный смысл и направление всего процесса в целом. К сожалению, изложение не систематизировано, изобилует повторениями, констатация существующего положения дел нередко смешивается с необоснованным утверждением спорных возможностей. Поэтому мы попытаемся, насколько это возможно, упорядочить основные идеи, затронутые во второй части книги.
Мы уже знаем, что для Юнгера работа, во-первых, является образом жизни, способом бытия («рабочий, заброшенный бурей на необитаемый остров, остался бы рабочим, точно так же, как Робинзон остался в подобной ситуации бюргером»); во-вторых, она не имеет того морально-общественного значения, которое заложено в поговорках типа «работа и труд все перетрут»; и наконец, несмотря на возможность ее экономической интерпретации, она «не тождественна экономике, но, напротив, решительно превосходит все, имеющее отношение к экономике». Теперь к этому добавляется то, что не существует абстрактной работы, как ее представляли себе социологии XIX века. Сегодня «работа» означает нечто специфическое: «не деятельность как таковую, но выражение особого бытия, которое стремится заполнить собой время и пространство, создать собственный закон». Так, нам раскрывается тот аспект работы, в котором отдых и досуг перестают быть ее противоположностью; в качестве примера автор приводит современные разновидности досуга: спорт, «рабочий» характер которого очевиден, и различные формы времяпрепровождения, которые, даже приобретая игровые аспекты, не являются реальной противоположностью работы, но сохраняют с ней связь как особый вид бытия в действии. В частности, Юнгер указывает также на стремительное стирание различий между рабочими и праздничными днями, в том смысле, как последние понимались в традиционном обществе.
Принцип работы царит сегодня не только в практической жизни, но и в области мышления, и в научных системах. «Если, например, принять во внимание те методы, при помощи которых современная физика пытается трактовать материю, стремление биологии обнаружить потенциальную энергию жизни за ее переменчивыми проявлениями, усилия психологии истолковать сон и само сновидение как различные формы деятельности, то придется признать, что здесь мы имеем дело не с чистым познанием, но со специфической формой мышления. Эти системы заявляют о себе как системы рабочего», и именно характер рабочего «определяет создаваемую ими картину мира… Они приобрели иной смысл; по мере снижения значимости чисто познавательного аспекта в них все ярче проявляется особый характер власти». Эти идеи Юнгера можно было бы легко подкрепить новейшими примерами из области эпистемологии или критики научного метода познания, нацеленной против того чисто прагматического и практического характера, который присущ даже самым абстрактным направлениям современной науки. Прямо или косвенно все они сформированы не принципом бескорыстного познания, но принципом действия и эффективности, а следовательно, согласно терминологии Юнгера, принципом «работы».
Естественно, между современным принципом работы и миром техники существуют теснейшие связи. Однако, согласно Юнгеру, чтобы их разглядеть, необходимо отказаться от понятия абстрактной техники. Для понимания современной техники необходимо учитывать особую волю и стоящий за нею гештальт, ибо в противном случае любые технические средства «останутся всего лишь игрушками». Мы уже знакомы с излюбленной формулой Юнгера: «техника есть способ, при помощи которого гештальт рабочего мобилизует мир». С этой точки зрения техника приобретает совершенно иное значение, нежели то, каким она обладала в прогрессистских социологических системах конца XIX— начала XX века; она приобретает глубоко и «экзистенциально» революционный характер; ее триумфальное шествие «оставляет за собой горы трупов и растоптанных символов», а по мере последовательного, незримого утверждения нового гештальта расширяется и пространство разрушения.
Юнгер рисует нам картину современных крупных городов, где возрастающее с каждым днем движение неумолимо затягивает всех и вся. «Это зловещее и однообразное движение; сплошная круговерть механических масс, стиснутых в монотонном бурлящем потоке, регулируемом звуковыми и световыми сигналами. Печать сознания, строгой рациональности придает этому непрерывному круговращению, напоминающему ход часового механизма или мельницы, видимость порядка… Этот тип движения свойствен не только лучащемуся холодом искусственному мозгу, созданному человеком… Он заметен повсюду, куда проникает взор,— не только в средствах сообщения, чья скорость механического преодоления расстояний стремится достигнуть скорости пули, но и во всякой деятельности как таковой»; он царит на полях и в шахтах, в мелких мастерских и на крупных предприятиях; не обходит ни научные лаборатории, ни коммерческие офисы. «Он имеет силу как там, где действуют и мыслят, так и там, где сражаются и развлекаются… Это сколь примитивный, столь и всеобъемлющий голос самой работы, стремящийся перевести на свой язык все, что можно помыслить, почувствовать и пожелать». Природа этого языка, по сути, механистична. Но для Юнгера важнее показать, что в новом пространстве «старое деление на механическое и органическое более не работает». «Здесь причудливым образом стираются все границы, и бесполезно предаваться праздным размышлениям о том, жизнь ощущает растущее стремление выражать себя механическим языком или же некие силы, действующие под механическими масками, втягивают живую реальность в орбиту своих интересов». Впрочем, одно не исключает другое. «Каковы бы не были причины этого смешения и как бы мы к нему не относились, нет никаких сомнений относительно его неотвратимой реальности».
Таким образом, Юнгер уделяет надлежащее внимание моменту, почти ускользнувшему от внимания других критиков современного мира, которые, исходя из мнимо нейтрального характера современной техники, то есть оценивая ее исключительно как средство, прошли мимо роковых последствий ее применения. Всякая форма жизни обладает собственной техникой, единственно ей соразмерной и родственной, говорит Юнгер. Поэтому «заимствование чужой техники равнозначно признанию вассальной зависимости, что может иметь еще более тяжкие последствия, когда речь идет о духовной сфере». Современную, то есть машинную, технику «следует понимать как символ определенного человеческого типа, поэтому, если ее использует другой тип, он тем самым как бы начинает служить чужим богам». Юнгер сосредоточивает свои доводы на том, что поскольку подобная техника имеет органическую и естественную связь с гештальтом рабочего, она разрушительна для всякого другого гештальта и ее внедрение равнозначно прямой атаке на все старые отношения. Этим же объясняется инстинктивное отвращение к технике, которое поначалу питали последние представители основных сословий (Urstande), на которые делилось традиционное общество до наступления буржуазной эпохи: священники, воины и крестьяне. «Истинный воин крайне неохотно использует новые боевые средства, предоставляемые техникой. В современных армиях, вооруженных по последнему слову техники, сражается уже не сословное рыцарство, ибо рыцарь как представитель определенного сословия, используя эти средства, перестает быть таковым; современная армия есть форма, в которой выражает себя гештальт рабочего в условиях войны. Точно так же, казалось бы, ни один христианский священник не должен сомневаться в том, что электрическая лампочка, заменившая собой неугасимую лампаду, является чисто техническим усовершенствованием и никак не связана с сакральным. Однако поскольку нейтральной, абстрактной техники не бывает, совершенно очевидно, что здесь должно действовать иное влияние. Поэтому те верующие, которые продолжают отождествлять царство техники с царством сатаны, выказывают более верный инстинкт, чем те, кто устанавливает микрофон рядом с Телом Христовым. Равным образом, повсюду, где крестьянин пользуется машинами и моторами, более нельзя говорить о крестьянском сословии. Крестьянин, который начинает обрабатывать поля не лошадьми, а “лошадиными силами”, утрачивает свою сословную принадлежность. Он также становится рабочим в своей частной области и вносит не меньший вклад в разрушение сословного порядка, чем его предки, напрямую перешедшие к индустриализму. Поэтому перед ним столь же неотвратимо, что и перед промышленным рабочим, встает новая проблема: либо он станет воплощением гештальта рабочего, либо исчезнет».
Тот удар, который наносит техника традиционным историческим единствам, проявляется также в условиях войны. По словам Юнгера, на самом деле в современной войне линия разделения фронтов пролегает в метафизическом измерении иначе, чем это представляется воюющим; точно так же огонь, обрушивающийся с обеих сторон на головы сражающихся солдат, в действительности направлен против одной цели. Современная война, рассматриваемая как технический процесс, ломает нечто большее, чем просто физическое сопротивление побежденной нации. На ней идет невидимая атака против пользователей техническими средствами. На войне народы и государства во многом перестают быть тем, что они представляли собой в мирное время; они обретают форму рабочих единств. Здесь идет призыв, мобилизация и активизация сил, которые заходят гораздо дальше поставленных целей. Но «если в центре действия, в эпицентре разрушений, каковой, однако, сам остается неповрежденным, мы сумеем разглядеть гештальт рабочего, нам откроется единый характер и четкая логика самого разрушительного процесса». Поэтому нет ничего удивительного в том, что в результате великой войны последние остатки старых режимов, в частности монархических и династических, рухнули как карточный домик, а вместе с монархами исчезли прежние привилегии каст и сословий; впрочем, и возможность сохранения того же буржуазного образа жизни становится сегодня все более сомнительной.
В общем с появлением технических символов прежнее пространство молниеносно превращается в пустыню, из него исчезают все прежде наполнявшие его духовные силы, принадлежащие как микро-, так и макрокосму. Техника, говорит Юнгер, «столь разрушительна для всякой старой веры, что эту ее черту можно считать просто побочной». «Все попытки церкви говорить языком техники лишь приближают ее закат в ходе общей секуляризации». Когда выяснилось, что техника двулика, подобно Янусу, когда она сбросила с себя маску, благодаря которой в ней видели исключительно орудие прогресса, помогающее человечеству достичь нравственного и интеллектуального совершенства; когда стало понятно, что она одинаково готова служить и добру, и злу, а военное использование ее средств подтолкнуло человечество к невиданным ранее катастрофам, вслед за традиционными религиями потерпела крах и мирская религия нашего времени, оптимистический культ прогресса XIX века.
В наше время только область техники не выказывает симптомов упадка, что «явно выдает ее принадлежность к иной, более значительной системе отсчета», а именно к новому миру, в центре которого стоит гештальт рабочего. За короткое время, прошедшее с первой мировой войны, благодаря соблазнительному языку комфорта, рациональности и могущества «ее символы проникли в самые глухие уголки земного шара куда быстрее, чем тысячу лет назад крест и колокол— в лесистые и болотистые земли германцев». «Там, куда проникает объективный язык этих символов, старый закон жизни терпит крах; из действительности он вытесняется в область чистого романтизма».
Подытоживая, Юнгер пишет: «Весь круг земной усеян обломками разбитых картин. Мы — свидетели конца, сравнимого по своим масштабам с геологическими катастрофами. Поэтому не стоит попусту тратить время, решая, к кому примкнуть— к побежденным, раздавленным пессимизмом, или к победителям, лучащимся наносным оптимизмом». Куда важнее научиться «браться за клинок так, чтобы не пораниться о его лезвие». Важно научиться видеть. «Мы имеем дело с одной из тех материальных революций, которые совпадают с появлением новых рас, успешно овладевающих магией новых средств, таких как бронза, железо, лошадь, парус. Подобно тому, как конь обретает смысл только благодаря всаднику, железо— кузнецу, корабль— навигатору, так и метафизика технического инструментария раскроется только в момент появления расы рабочего как превосходящей его величины».
Атака на индивида. Тип
Наиболее заметным аспектом текущих процессов является их разрушительный характер, равно затрагивающий оба полюса буржуазного мира— как индивида, так и массу. Именно эта их отрицательная сторона прежде всего привлекает внимание. Поскольку от большинства ускользает конечное направление всего процесса в целом, то в глаза бросается скорее то, что попадает под удар или пытается оказать безнадежное сопротивление, нежели силы, которые успешно развивают свое наступление. Так, сегодня «нет недостатка в системах, принципах, учителях и мировоззрениях, но их общедоступность кажется крайне подозрительной. Их число становится тем больше, чем больше слабость испытывает потребность в сомнительной безопасности. В этом спектакле участвуют шарлатаны, обещающие заведомо невыполнимое, и пациенты, жаждущие здоровья, искусственно поддерживаемого в санаторных условиях. Наконец, всех страшит скальпель, от которого, тем не менее, не уйти никому. Нам следует осознать, что мы рождены в ландшафте изо льда и огня. За прошлое уже нельзя ухватиться, а становящееся таково, что к нему невозможно приспособиться». Единственно приемлемой позицией в подобной ситуации является реалистический героизм.
Для этого необходимо провести передислокацию на те участки фронта, где не обороняются, а нападают, нужно обеспечить себя «резервами, укрытыми надежнее, чем под бронированными сводами. В бою лучшим укрытием для знамени является собственное тело. Возможны ли вера— без догм, мир— без богов, знание— без максим, бывает ли отечество, на землю которого никогда не ступит нога оккупанта? Этими вопросами человек может сегодня проверить на прочность свое оружие», учитывая, насколько «мы еще далеки от того единства, которое могло бы обеспечить нам новую уверенность и стать основой новой иерархии».
Говоря о закате индивида, Юнгер сначала указывает на то, что человек, которому довелось пройти через этот непрерывно меняющийся мир, часто с удивлением замечает, что ни одна конкретная личность, ни одно конкретное лицо не запечатлелись в его памяти. В этом изменчивом мире «отдельный человек утрачивает уже не только достоинство личности, но и качество индивидуума; остается лишь масса как некая сумма индивидов». Везде, где бы мы ни сталкивались с массой— в политической, практической, профессиональной жизни, на отдыхе или там, где она, «подобно колоннам муравьев, движима уже не собственной волей, но автоматической дисциплиной»,— мы все яснее осознаем то, что «она начинает представлять собой иную структуру».
«Хотя само время сводит к минимуму различия между индивидами, вдобавок к этому наметилось особое пристрастие к однообразию в мыслях, чувствах и поступках». Все сохранившееся от традиционного сословного деления общества (в одежде, жестах, языке, поведении) кажется безнадежно устаревшим, имеет характер остаточных форм, лишенных содержания. «Различение индивидов по классам, кастам или даже по профессиям стало, по меньшей мере, затруднительным». Поэтому, все усилия навести порядок в какой-либо области— этической, социальной или политической,— опираясь на старые сословные членения, обречены на провал, ибо в результате мы откатываемся с передовых рубежей «в тылы XIX века, настолько выхолощенные за десятилетия деятельности либерализма с его всеобщим избирательным правом, всеобщей воинской повинностью, всеобщим образованием, мобилизацией земельной собственности и другими принципами подобного рода, что всякая попытка что-либо сделать при помощи этих средств выглядит просто смехотворной». Однако поскольку все обретает характер «работы», пока еще не столь отчетливо заметно, что «одновременно с этим начинает стираться и различие между профессиями». «Наряду с ростом специализации, а следовательно, с увеличением числа профессий, видов и возможностей деятельности, сама она становится все более однообразной, и каждая из ее разновидностей выражает почти одно и то же простейшее движение. В результате все процессы обретают поразительное однообразие, масштабы которого способен уловить лишь тот, кому дано посмотреть на наш мир со стороны. Это напоминает картинки в волшебном фонаре, которые сменяют друг друга, хотя источник света остается тем же».
С этим связаны и те глубокие изменения, которые претерпевает понятие личного вклада. «Особой причиной этого явления становится смещение центра тяжести деятельности от индивидуального характера работы к тотальному. Одновременно отходит на задний план личность, автор работы. Это относится не только к конкретному произведению, но и к любому виду деятельности вообще». Впрочем, говорит Юнгер, сегодня бывают не только безымянные солдаты, но и безымянные офицеры. «Куда бы мы не обратили свой взор, всюду он падает на работу, выполненную неизвестным автором».
Так же обстоят дела и в области современных научно-технических достижений. «Нередко истинное происхождение важнейших научно-технических изобретений остается в тени. Это напоминает тканое полотно, каждая петелька которого является результатом сплетения многих нитей. Хотя некоторые имена и становятся известными, это, как правило, происходит чисто случайно. Они подобны вдруг засверкавшим звеньям цепи, все остальные звенья которой остаются покрытыми мраком. Возможность прогнозирования открытий также придает успешному индивидуальному вкладу характер чистой случайности: таковы, например, в органической химии открытия новых веществ, свойства которых до точности известны заранее, или обнаружение в астрономии новых звезд, местоположение которых уже рассчитано, хотя никому пока не удавалось наблюдать их в телескоп». По этому поводу Юнгер замечает также, что лишь поверхностному взгляду может показаться, будто отныне личные заслуги, утрачиваемые индивидом, становятся достоянием коллективов— исследовательских институтов, технических лабораторий или крупных корпораций. В действительности «тотальный характер работы разрушает как индивидуальные, так и коллективные границы», и именно он является сегодня источником всякого творчества.
«Масштабы, которых достиг процесс распада индивида, еще легче проследить в том, как начинают меняться отношения между полами». Буржуазная эпоха наряду с изобретением индивида придумала и новый тип романтической, идеализированной и сентиментальной любви, отныне ушедший в прошлое: Вертер и Лотта принадлежат старым добрым временам, так же как прежде безвозвратно устарел мир «Новой Элоизы» и Поля и Виргинии. Здесь, как и в других областях, наблюдается процесс разложения и оскудения. Чтобы увидеть всю картину целиком, беглые зарисовки Юнгера можно было бы дополнить наблюдениями за теми аспектами атаки на индивида, которые скрыты в так называемом возвращении к природе, сегодня имеющем принципиально иной характер, сравнительно с живописными пасторалями, свойственными буржуазной эпохе. Хотя Юнгер и не уделяет этой теме достаточного внимания, он совершенно верно подмечает наличие нигилистического, примитивистского и нивелирующего элемента в современном культе тела, спорте, гигиене, пошлости пляжных солнцепоклонников и любителей «жизни на природе».
Смерть индивида также приобретает сегодня самые разнообразные формы: одни из них продолжают питать сумеречное воображение писателей особого сорта, а другие выражают беспросветность «экономической смерти», подстерегающей человека в виде «процессов, подобных инфляции, уносящих миллионы безвестных жизней». Эти изменения поражают бытие, поражают «как самое заметное, так и самое потаенное». Поэтому Юнгеру в сущности безразлично, совпадает гибель индивида со смертью отдельной особи или нет. В связи с этим он возвращается к теме современной войны, требования которой устраняют все индивидуалистические аспекты, а присущие ей типичные и исключительные переживания, о которых уже говорилось, просто отражают в более резкой и сжатой форме процесс, происходящий повсеместно. Сходный процесс на протяжении целого века можно было наблюдать на примере жизни выдающихся личностей— «людей с обостренной чувствительностью, издавна ощущавших гибельность той атмосферы, которая сознанию большинства казалась вполне здоровой». «Гибнет именно индивид как представитель исчерпанного и обреченного порядка. Но человек должен пройти через эту смерть, независимо от того, станет она концом его зримой земной жизни или нет».
Далее Юнгер пытается выявить то новое, зарождение которого можно предугадать в этой области. По ту сторону индивида начинает обретать форму то, что он называет «типом», который представлен в двух различных аспектах, активном и пассивном, и определяется изменениями, затрагивающими не только его внешность, но даже отдельные черты лица, общее поведение, физиогномику.
Сначала Юнгер вспоминает перемены, которые ему доводилось наблюдать во внешности бывалых фронтовиков, служивших в элитарных войсках. Он говорит, что их лицо, «утрачивая разнообразие индивидуальных черт, обретает, взамен, решительность и твердость линий. Оно начинает напоминать металлическую маску, словно покрытую гальванической пленкой; четче проступает строение костей, линии упрощаются и становятся строже. Взгляд тверд и спокоен, приучен следить за предметами в условиях, требующих высокой скорости схватывания. Это лицо новой расы, преображающееся под влиянием особых требований со стороны нового ландшафта, где отдельный человек перестанет быть личностью или индивидом, но станет типом». «Влияние этого ландшафта,— продолжает Юнгер,— распознается так же легко, как и влияние климатических поясов, первобытных лесов, гор или побережий. Индивидуальные черты отходят на задний план перед теми, которые определяются высшим законом и четкими задачами».
До сих пор речь шла об избранных, редких образцах, активных представителях процесса работы, являющихся предтечами нового типа, который обретает форму «в тех узловых точках, где сконцентрирован смысл свершающегося». Но теперь необходимо рассмотреть также те пассивные формы, в которых находит свое отражение тот же процесс, охватывающий современную жизнь во всей ее совокупности. Первым делом в глаза бросается страшное оскудение. Однако важно «стать на такую точку зрения, с которой все потери покажутся осколками, отсекаемыми резцом ваятеля от каменной глыбы в процессе создания статуи».
Действительно, «на первый взгляд новый тип производит впечатление некоторой пустоты и однообразия. Но это однообразие того же рода, которое поначалу мешает нам уловить индивидуальные различия между животными или представителями других рас. С физиогномической точки зрения прежде всего поражает лицо, напоминающее застывшую маску; например, почти полное отсутствие мимики, либо вошедшее в привычку, либо подчеркнутое и усиленное внешними средствами, скажем, отсутствием бороды, прической и т.п. Мужское лицо обретает сходство с металлической маской, женское— с косметической, что является результатом того же процесса, который приводит к стиранию различий, в том числе физиогномических, между представителями противоположного пола. Это сходство с маской проявляется не только в лице человека, но и во всей его фигуре. Здесь имеет смысл упомянуть то внимание, которое уделяется телесному развитию в целом, в частности тщательно разработанной методике тренинга».
«Изменения в моде точно указывают направление развития подобных процессов. Пожалуй, никогда прежде люди не одевались столь безвкусно и нелепо, как в начале бюргерской эпохи.
Создавалось такое впечатление, будто все дешевое тряпье, веками копившееся в огромной лавке старьевщика, разом выплеснулось на улицы и площади городов, где его и донашивают с гротескным достоинством». Однако и эта ситуация начинает меняться там, где человек прямо соприкасается со специальным характером работы, которая, как мы видели, для Юнгера не имеет ничего общего с профессией или ремеслом в старом смысле, но скорее означает новый стиль, новый способ самовыражения жизни. Там, где этот стиль обретает конкретные очертания, где современный человек занят конкретной деятельностью, «гражданская» одежда исчезает, ей на смену приходит рабочая одежда, «приобретающая характер униформы, поскольку пути рабочего и солдата пересекаются. Наверно, лучше всего это проследить по тем изменениям, которые претерпела сама военная форма, когда яркое и пышное разноцветье мундиров сменилось однотонным обмундированием и камуфляжем. Это один из символов нашего времени, который, подобно прочим, принято маскировать соображениями максимальной целесообразности. Дальнейшее развитие привело к тому, что сегодня военная форма становится одной из разновидностей рабочей униформы. Одновременно стираются различия между боевой, повседневной и парадной формами».
В более широком смысле новый стиль должен подчеркивать не индивидуальность, как в буржуазную эпоху, но определенный тип; это знак без-молвной революции, который мы видим «везде, где складываются новые единства, как на фронте, так и в спорте, в политике или в товариществах; в общем, там, где человек вступает в тесные, почти кентаврические отношения с техническими средствами… Манера одеваться, как и внешний облик в целом, все более упрощаются с точки зрения расовых характеристик. Подобное однообразие свойственно, например, охотникам и рыбакам, жителям определенных широт, людям, постоянно имеющим дело с животными, особенно с лошадьми. Это однообразие— один из признаков усиления и увеличения предметных связей, которые сегодня предъявляют индивиду свои требования».
В общем, тип знаменует переход от «единичного» к «единообразному». Буржуазный индивид выражает единичный, неповторимый (einmalig) характер, тип— «единообразный» (eindeutig). Более подробно поговорим об этом позднее. Юнгер часто возвращается к этому противопоставлению, которое служит ему для того, чтобы ярче подчеркнуть, как изменилось понятие качества. На последнем этапе буржуазного периода понятие «качество» было тесно связано с индивидуальным и в вещественной области относилось к тому, что свойственно штучному производству или предметам ручной выделки. Сегодня его значение изменилось. Так, Юнгер показывает, что в наши дни при покупке машины ее будущий владелец не думает о ней как о средстве, при создании которого необходимо учитывать его частные индивидуальные особенности. Он по умолчанию подразумевает под качеством марку, модель, конкретный тип. Для него индивидуальное качество предмета имеет ценность лишь как дополнительная прихоть или музейный раритет. По ходу книги Юнгер, правда, оговаривается, проводя различие между «типичным» и стандартизированным. Однако вполне оправданно считать, что как одно, так и другое являются просто двумя— положительной и отрицательной— сторонами одной медали, служат выражением одного и того же процесса.
Нечто сходное происходит в области театра и кино. В центре театрального действия стоял актер как индивид, и драматическое произведение должно было отражать индивидуальность. Между тем от кинематографического актера, скорее, требуется выразить тип. Кинопленка не знает различий между исполнителями, она не предназначена для передачи неповторимой актерской интерпретации; с математической точностью она воспроизводит одни и те же кадры в любом городском квартале, в любой стране; фильм не требует избранного зрителя с хорошо развитым эстетическим вкусом; он вполне довольствуется однообразной публикой, которую можно найти повсюду.
С тем же вышеупомянутым «маскообразным» характером типа связано нарастающее значение, которое приобретает в современном мире число, понимаемое как точные цифры. Здесь мы также имеем дело с разрушительным для индивида процессом, который, однако, приуготовляет новые структуры, названные Юнгером «органическими конструкциями». Если раньше отдельный человек «для определения своей индивидуальности обращался к своим личным ценностям, отличающим его от других, тип, напротив, стремится определить себя при помощи элементов, выходящих за рамки его частной жизни». Нынешняя характерология, антропология и прочие науки строятся на «научной», математической основе, главной задачей которых становится строгий учет всего и вся, вплоть до подсчета количества кровяных телец. Все, что поддается цифровому выражению, начинает играть все возрастающую роль в практической жизни, и уже сами имена заменяют цифрами и обозначениями. «Все чаще человек прибегает к маске, точно так же растет число случаев, когда имя все теснее увязывается с цифрой», в сфере коммуникаций, услуг, энергетики и т. п. Кроме того, «пристрастие выражать все отношения в цифрах особенно заметно в статистике. В ней цифра играет роль понятия, способного зафиксировать все стороны действительности, что приводит к появлению особого рода аргументации, где роль доказательства играет цифра». Положительной стороной этого процесса (не будем забывать, что все явления переходной стадии имеют как отрицательный, так и положительный аспект) Юнгер считает то, «что этот метод не ограничивается рассмотрением отдельного человека как части некоей суммы, но стремится включить его в тотальность явлений».
Указав на значительную роль, которую играет число в современном понятии рекорда, по сути являющемся оцениванием в цифрах человеческого и технического вклада, Юнгер показывает, как изменилась сама концепция бесконечности. «Обнаруживается тенденция, стремящаяся зафиксировать в цифрах как бесконечно малое, так и бесконечно большое, как атом, так и космос, “звездное небо надо мной”». Но и здесь последней инстанцией является не число как таковое, но скорее потребность в возвращении к принципу «гештальта» как категории. Действительно, понимание, основанное на «гештальте», исключает абстрактно духовное понятие бесконечности, а, напротив, предполагает особое и органичное понятие тотальности. «В результате этого цифра приобретает иное достоинство— оказывается прямо связанной с метафизикой». Поэтому, размышляя о дальнейших перспективах подобного развития, Юнгер спрашивает: «Не должна ли в этом случае измениться и сама физика, не должна ли и она приобрести магический характер?»
Другая примета антииндивидуалистического вовлечения единичного человека в тотальность бытия проявляется и на более высоком уровне. Если индивид, чтобы схватить собственный смысл и найти себе подтверждение, испытывал необходимость противопоставлять себя миру, то «тип», напротив, ощущает себя частью мира и охотно осваивает новое пространство, которое лишь постороннему взгляду может показаться чудесным или чудовищным. Причиной этого является, в частности, то, что в современной жизни безличные и объективные связи требуют от человека все большего вложения сил, и в результате их взаимодействия возникает целое, где даже самые неожиданные открытия уже никого не удивляют и мгновенно становятся частью повседневной жизни.
Согласно Юнгеру, об этом свидетельствует также то, что умирать стало легче, ибо смерть сегодня во многом утратила свое прежнее значение. Это заметно прежде всего там, где действует не столько индивид, сколько «тип». Бесчисленные жертвы катастроф никоим образом не препятствуют развитию современной жизни. Несчастный случай сегодня приобрел иной смысл. Раньше его связывали с непредсказуемыми факторами, с идеей рока; сегодня же он теснейшим образом связан с миром цифр. «Мы знаем как по собственным переживаниям, так и по опыту других,— замечает Юнгер,— что особенно ярко это чувство проявляется там, где близость смерти соединяется с высокими скоростями. Высокая скорость вызывает своего рода светлое опьянение. Так, на автогонках группа пилотов, застывших подобно манекенам за рулем своих болидов, впечатляет причудливым смешением точности и опасности, характерным для ускорения движений, свойственных типу».
Легко понять, что подобные ситуации наиболее зримо проявляются в условиях современной войны, которая стала своего рода краткой прелюдией к утверждению вышеуказанного общего принципа, то есть интеграции отдельного человека в целое. Действительно, в современной войне «не осталось почти никакого различия между военными и гражданским населением; в тотальной войне каждый город, каждая фабрика становятся крепостью, каждое торговое судно— военным кораблем, все продукты— контрабандой и всякое мероприятие, как активное, так и пассивное, имеет военное значение». Гибель единичного человека как солдата становится второстепенным фактом; важнее то, что он гибнет в результате атаки против того пространства, которому он принадлежит. Эти пограничные случаи, которые неумолимо втягивают человека в тотальность бытия, почти плавно переходят в ситуации, соответствующие различным современным процессам, полным ходом идущим в мирной жизни. «Нельзя не заметить,— говорит Юнгер,— что в этом пространстве требования, предъявляемые к отдельному человеку, возрастают до немыслимой ранее степени. В ситуациях подобного рода экзистенциальная вовлеченность человека достигает такой полноты, что уже не может быть расторгнута по взаимному уговору. По мере распада индивида снижается его способность сопротивляться мобилизации. Все более тщетным становится протест против вторжения в личную жизнь индивида. Независимо от своего желания отныне он несет полную ответственность за все объективные связи, в которые включен». Таким образом, характерное для военного времени стирание различий между военными и гражданскими распространяется и на другие области, экономику и т. п. «Эта вовлеченность не знает исключений. Она распространяется на дитя в колыбели или даже в материнской утробе с той же неотвратимостью, что и на монаха в его келье или на негра, режущего кору гвеи в тропических лесах. Таким образом, она имеет тотальный характер и отличается от теоретической вовлеченности в сферу общечеловеческих прав своим всецело практическим и обязательным характером. Если решение, стать бюргером или нет, могло приниматься по собственной воле, то в отношении рабочего этой свободы более не существует. Именно это определяет весь комплексный круг новой иерархии— неизбежная экзистенциальная принадлежность к типу, определяемая внутренним складом, оттиском, оставленным гештальтом в силу железного закона».
Правда, на этой стадии пока еще затруднительно точно отделить пассивные формы от форм активных и позитивных. Вторые требуют качеств, достоинств и склонностей, существенно отличающихся от тех, которые продолжают сохранять свою ценность для большинства наших современников. В противоположность прежнему, индивидуалистическому, стремлению к изоляции, для нового человека должно стать естественным чувство свободы, каковое «более не является принципом самодовлеющего существования, но зависит от степени причастности частной жизни человека к тотальности мира».
Вышеупомянутое однообразие типа тесно связано с его функциональностью. Поэтому для нового мира типа характерно то, что индивид отныне «утрачивает свою незаменимость, его легко заменить». Это становится также своего рода испытанием на прочность, через которое должен успешно пройти человек в процессе активной или пассивной деперсонализации. Сломавшуюся или изношенную деталь механизма можно заменить другой деталью, достаточно, чтобы она точно соответствовала строго определенной предметной функциональности.
Атака на массы. Органические конструкции. Ступени новой иерархии
По мнению многих, большинство современных процессов, разрушительных для индивида, тесно связано с наступлением масс. Однако Юнгер смотрит на это иначе. Признавая генетическую взаимозависимость понятий индивида и массы в цивилизации третьего сословия, он тем не менее считает, что процессы, ведущие к новому миру рабочего, бьют также по самой массе и столь же гибельны для нее, как и для индивида. Юнгер говорит: «От процесса распада, который претерпевает индивид, не может ускользнуть и сумма индивидов, как составных частей массы». Масса как определяющая сила уходит из городов, так же как она исчезла с современных полей сражения. Эпоха масс отныне принадлежит прошлому, так же как и те, кто ставит на массы как на решающий фактор. На пару опытных фронтовиков за прицелом пулемета вид целого вражеского батальона не производит особого впечатления; они знают, что смогут долгое время удерживать противника на расстоянии. То же самое происходит в общественно-политической области. «Масса как таковая сегодня уже не способна ни атаковать, ни обороняться». Хорошим примером тому могут служить известные события, в том числе политического характера. Например, восстания и революции сегодня осуществляются уже не силами масс. Государственные перевороты утратили свой анархический и баррикадный характер, обретя взамен технический, «рабочий» характер, когда хорошо организованные и немногочисленные группы профессионалов, следуя четко разработанному плану, захватывают общественные учреждения, берут под свой контроль линии электропередачи, радиостанции, телефонную связь и т. п.; в противном случае, полиция, вооруженная новейшими средствами, за пару минут способна разогнать многотысячную толпу. Кроме этого, Юнгер отмечает, что такие явления, как например «анонимный рост цен, падение валютного курса, таинственный магнетизм денежных потоков», уже не зависят от решения масс. Если сегодня масса еще сохраняет некую ценность, то исключительно с отрицательным, а не положительным знаком, то есть исключительно благодаря своей связи с процессами, поражающими индивида и лишающими его всякого значения. Наконец, в частной области политики легко заметить крайне высокую степень «сфабрикованности» масс Массы возникают благодаря процессам организации и пропаганды, которые контролируются единицами; то есть людьми, как правило, не принадлежащим к массе, представителям «совершенно иного типа человека, нежели тот, который представлен индивидами, составляющими массу».
Теперь перейдем к рассмотрению тех положительных аспектов, которые на переходной стадии всегда смешаны с отрицательными. Согласно Юнгеру, по мере того как бюргерский индивид уступает место типу, за рамками массы начинает вырисовываться «новый порядок величин, принадлежащих миру работы», которые он называет органическими конструкциями (organische Konstruktionen). Сегодня этот процесс находится только в зачатке. Речь идет о структурах, которые начинают отмежевываться от прежних форм единства, свойственных XIX веку, и хотя этот процесс имеет пока неупорядоченный характер, эти структуры уже обрели собственное лицо.
Их общей приметой является зримо специальный характер работы, под которым подразумевается «способ, которым рабочий выражает себя в организационном плане; тот способ, при помощи которого он избирательно упорядочивает человеческую субстанцию». Таким образом, в органических конструкциях уже на ином уровне начинает действовать «та же метафизическая власть, тот же гештальт, который при помощи техники мобилизует материю». Это новые единства, соответствующие типу, и именно в них тип преимущественно обретает свою форму. Предтечами подобных единств для Юнгера являются некоторые из новых политических или партийных организаций, спецподразделения времен мировой войны, союзы бывших фронтовиков и другие сообщества, «которые так же отличаются от прежних общественных объединений, как театральная публика 1860 года от зрителей в современном кинозале или на стадионе» Это отличие объясняется тем, что если масса, по сути, представляет собой настолько бесформенное образование, что способна удовлетвориться абстрактным и чисто теоретическим равенством индивидов, то в противоположность ей «органические конструкции XX века представляют собой кристаллообразные формы и как таковые требуют совершенно иной степени структурированности от оформляющего их типа».
На практике принадлежность к этим новым структурам, предвосхищающим будущие органические конструкции, определяет не буржуазная идея свободного выбора, но объективные связи, обусловленные особым характером работы. Юнгер сначала демонстрирует это на простом примере, показывая, что «сколь легко было вступить или выйти из партии старого типа, столь же трудно выйти из группы, членство в которой сравнимо с положением потребителя электроэнергии», а затем переходит к функциональному участию. Благодаря сходному характеру предметной принадлежности «и профсоюз может дорасти до уровня органической конструкции, тогда он обретет независимость как от индивида-одиночки, так и от индивида, являющегося простой частью массы».
Подытоживая, комплексный процесс современной эпохи можно представить следующим образом: распад индивидуализма привел к нашествию массы, устремленной к торжеству однообразия, к чистому царству количества; однако коллективистская стадия (которую, впрочем, Юнгер рассматривает недостаточно подробно, в частности пренебрегая ее психическими аспектами) обречена уступить место четко дифференцированным, функциональным и объективным единствам, для которых среди прочего характерно преодоление оппозиции органических и механических форм. Выбранное Юнгером выражение «органическая конструкция» явно намекает на эту на первый взгляд парадоксальную характеристику. В сущности, следовало бы говорить об органичности, не имеющей природной, естественноисторической, или шире говоря, конкретизированной основы, как то было в случае сословий или каст традиционного общества, но создаваемой волевым усилием в рамках необходимых и объективных процессов, специфическим основанием которых является «работа» и одновременно деперсонализация, заложенная в функциональной ценности, свойственной типу. Позднее, говоря о высших формах подобных конструкций, Юнгер будет использовать слово «орден» и опишет схему новой иерархии, предназначенной занять место прежней, опиравшейся на индивидуалистические ценности или на буржуазное понятие «класс».
Но вернемся к изучению переходной стадии. Юнгер пишет: «По отношению к человеку работу можно рассматривать как образ жизни, по отношению к его деятельности— как принцип, по отношению к формам— как стиль». Любое изменение стиля происходит позднее, чем изменение человека и его деятельности, поскольку предполагает сознательность, активное решение. Сегодня новый стиль подобен оттиску измененного сознания, его можно только предугадывать, ибо нынешнее положение таково, что «прошлое уже не реально, а грядущее еще не проявлено. Поэтому простительно заблуждение тех, кто считает унификацию старого мира основной чертой нашего времени. Но эта унификация затрагивает исключительно область, подверженную распаду… Новый поток продолжает еще какое-то время лениво течь по старому руслу, точно так же поезда некоторое время строили на манер дилижансов, автомобили— на манер карет, фабрики— в стиле готических церквей. Но всякое опустевшее пространство постепенно наполняется новыми силами, и плач по ушедшим добрым временам— это язык дряхлости». Юнгер сравнивает нынешнее состояние с антрактом. «Занавес упал, за ним идет подготовка к смене актеров и декораций. Повсюду первым делом в глаза бросаются перемены, более разрушительные для естественных и духовных форм, чем работы по смене декораций; массы и индивиды, мужчины и женщины, расы, народы, нации, ландшафты, так же как личности, профессии, идеологические системы и государства равно подвержены этому процессу, который поначалу кажется полным ниспровержением присущих им законов». Но необходимо выработать иной взгляд, способный уловить «приготовление нового единства места, времени и персонажей, нового драматического единства, приближение которого можно угадать как за руинами культуры (Kultur), так и за погребальной маской цивилизации»[2].
(Продолжение следует)


Понравилось? Поделитесь хорошей ссылкой в социальных сетях:



Новости
25 мая 2016
Тодосийчук, А. В. Науке нужны кадры и спрос на инновации

О финансировании науки

подробнее

06 мая 2016
Арест, Михаил. Проблемы математического образования 21 века

Вызовы нового времени и математика в школе

подробнее

26 апреля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения. Окончание

Окончание трактата Яна Амоса Коменского «Матетика»

подробнее

17 февраля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения

Деятельность учения сопровождает деятельность преподавания, и работе учителя соответствует работа учеников. Теоретически и практически это впервые показал Ян Амос Коменский, развивавший МАТЕТИКУ, науку учения, наряду с ДИДАКТИКОЙ, наукой преподавания.  
 
Трактат Коменского «Матетика, то есть наука учения» недавно был переведён на русский язык под редакцией академика РАН и РАО Алексея Львовича Семёнова.

подробнее

17 января 2016
И. М. Фейгенберг. Пути-дороги

Автобиографическая статья выдающегося психолога и педагога Иосифа Моисеевича Фейгенберга (1922-2016)

подробнее

Все новости

Подписка на новости сайта:



Читать в Яндекс.Ленте

Читать в Google Reader


Найдите нас в соцсетях
Facebook
ВКонтакте
Twitter