Бим-Бад Борис Михайлович

Официальный сайт

Если свойства человека надлежащим образом развиты воспитанием, он действительно становится кротчайшим существом. Но если человек воспитан недостаточно или нехорошо, то это самое дикое существо, какое только рождает земля.

Платон

Петровский Артур В. Великая потребительница в повести и жизни

Автор: А. В. Петровский

Великая потребительница в повести и в жизни
А. В. Петровский

Эту историю, очевидно, надо рассказывать с конца до начала. Я позвонил писательнице Виктории Токаревой на дачу, где в эти дождливые дни она обитала. Не я один люблю ее рассказы, фильмы, поставленные по ее сценарию, — "Джентльмены удачи", "Мимино", "Шла собака по роялю" и другие. Она прекрасная новеллистка. Поводом нарушения мною ее творческого уединения был один из ее рассказов, точнее, маленькая повесть "Первая попытка" Представившись, я спросил:

- Виктория Самойловна, не правда ли, прототипом героини Вашей повести Мары Александровой была сотрудница Академии педагогических наук Галина...?

Я не успел назвать фамилию (в моем рассказе она немного изменена). Писательница меня прервала настороженно и суховато:

- А в чем дело? У Вас ко мне какие-то претензии?

Стало очевидным, что возможная реакция людей, знавших ее героиню Галину Бельцину в жизни, по мнению самого автора, могла быть весьма негативной. Я успокоил, сказав, что никаких претензий к ней не имею, что повесть очень мне нравится и портрет героини психологически достоверен. После этого Токарева разговаривала со мной спокойно и даже заинтересованно.

Дополняя друг друга, мы восстанавливали реальный, а не пропущенный через фильтр воображения художника облик женщины, давно ушедшей из жизни, но сохраненный в нашей памяти.

Викторией Токаревой удивительно точно создан образ "великой потребительницы" не столько каких-либо вещей, сколько жизней окружающих ее людей. Проделывала она это так жадно, хищно, безжалостно, но при этом оставалась существом страдающим, натурой сильной, человеком бесспорно талантливым

Нет более бессмысленного и пошлого занятия, чем выискивание несоответствия между хорошо тебе известным лицом, с которым не раз встречался, и его образом в литературном произведении. Кажется, мне удалось преодолеть всяческие поползновения уточнять, что муж героини был не врач, а музыкант, и что ее "начальницу", доктора наук, "злодейке" не удалось выгнать с работы и оставить для нее единственную возможность найти себя в должности дворника. Не хочу вторгаться в сферу психологии творчества и пытаться уличить писателя в отступлениях от "правды жизни".

Новелла или повесть не должны воспроизводить жанровые приметы милицейского протокола. Виктория Токарева, когда ее принимали в творческий союз, не клала руку на стопку книг великого пролетарского писателя и не клялась писать "правду, только правду и ничего, кроме правды". Гиперболизация, заострение черт — нормальный прием, необходимый для типизации литературного образа.

Я не сказал Виктории Самойловне о том, что хочу рассказать о прототипе Мары Александровой. Тогда я еще не знал, стану ли писать о ней. Однако нашел в своем архиве рукопись Галины Бельциной, и это решило дело.

Как же произошла наша первая встреча? Вернусь на двадцать лет назад.

...В Академии педагогических наук ее не любили, некоторые люто ненавидели, другие пожимали плечами и подыскивали ярлык пообиднее: "авантюристка", "хулиганка", "донельзя распущенная особа". Нужно сказать, что эти эпитеты были не так уж несправедливы — в сонной тиши Академии в 70-е годы, особенно в НИИ общих проблем воспитания (который в академическом фольклоре именовали "НИИ общих пробелов воспитания"), Галина Бельцина была особой нон грата. Уж слишком она была экстравагантна.

… По какому-то делу я зашел в одну из комнат Президиума Академии, где размещались сотрудники редакционно-издательского совета, в котором я тогда председательствовал, и заметил сидящую в углу незнакомую молодую женщину с собачкой на коленях. Она сказала:

- Смотрите-ка! Это Петровский! Знаете, он рецензировал мою брошюру о коммунистическом воспитании школьников в условиях их досуга. Он написал, что это дерьмо. Но все равно он мне нравится. Можно я Вас поцелую?

Не дожидаясь ответа от явно оторопевшего рецензента, она вскочила с места, поставила на стол собачку и громко меня чмокнула в щеку.

Усевшись, она продолжила:

- Я из Сочи вернулась неделю назад. Обучала там мальчиков тому, что хорошо знаю. В духе коммунистического воспитания. В часы досуга, конечно. Посмотрите, как ноги загорели. Я прямо как негритянка — Мгновенно юбка взлетела на запредельную высоту. — Да Вы потрогайте, потрогайте, не бойтесь, кожа-то как темный атлас...

Сотрудницы сидели, опустив глаза, явно шокированные не только поведением, но и моим попустительством. Они-то Бельцину хорошо знали — это я видел ее в первый раз.

Как я потом слышал, Галине ничего не стоило зайти "без доклада" в кабинет вице-президента. Перед хозяйкой этого кабинета, академиком А.Г. Хрипковой, буквально трепетала вся Академия. Она ставила перед ней на письменный стол свою неизменную собачку и требовала погладить ее и приласкать. Но, самое удивительное, грозная дама терпела и не гнала ее вон.

Гораздо хуже складывались отношения Галины с ее институтскими руководителями.

Мне рассказывали о таком диалоге в начальственном кабинете:

- Вы же слово "педагогика" произнести не умели. Вы же говорили: "пи-да-ко-ки-ка". Это я Вас учила слово правильно выговаривать. За что же Вы меня травите?!".

- Я на Вас в суд подам за оскорбление.

- Вот, вот этого я и жду. Там-то я скажу, что я о Вас думаю.

Оторопь брала от ее повествований с описанием самых немыслимых авантюр. Например, о том, как ее, весьма взрослую женщину, по ее настоянию, чуть было не удочерил "большой человек". В повести Токаревой он фигурирует под псевдонимом "Мойдодыр". Однако сей престарелый "умывальников начальник и мочалок командир" не мочалками командовал, а советской наукой руководил. Это "мероприятие" не удалось, но она не горевала — мало ли у нее было столь же авантюрных планов.

Расскажу еще об одной встрече с Галиной Бельциной. Однако надо сказать несколько слов об экстрасенсорике, поскольку дальше об этом пойдет речь.

Надо признаться, что у меня никогда не складывались отношения с экстрасенсами, парапсихологами, корифеями психотроники и прочей изотерической братией. Мне хотелось бы позаимствовать ворчание у одного из персонажей чеховского рассказа "Человек в футляре" дворника Афанасия — стоявшего у дверей дома и постоянно бормотавшего — "Много уж их нынче развелось!" И в самом деле, много. Недавно я разговорился с одной милой девушкой, представившейся психологом из РОВД ближнего Подмосковья. "Какие задачи вы решаете?" — спросил я.

— С помощью психологических методов я способствую подбору и расстановке кадров милицейских подразделений

— Какие методы вы используете?

— Главным образом астрологические. Выясняю год, месяц, день, час и место рождения. Затем сопоставляю эти данные с расположением звезд.

Я поблагодарил ее за "ценную информацию" и опять вспомнил дворника Афанасия, который, вероятно, имел дело с городовыми, зачисленными на службу не столь хитроумным способам. Впрочем, милую девушку я ничем не обидел — переубеждать ее было бессмысленно.

Вновь вернемся к Галине Бельциной. Долго и настойчиво она добивалась приглашения побывать у меня дома и познакомиться с моей семьей. Столь же долго это приглашение откладывалось, но... "сколько веревочке не виться...". Вот в назначенный час моя машина около ее дома. Безрезультатно жду 15, 20, наконец, 30 минут. Я теряю терпение и прошу водителя подняться на четвертый этаж и позвонить в дверь. Он уходит и через некоторое время возвращается почему-то явно смущенный. На его звонки долго не было ответа. Потом послышалось шлепанье босых ног, дверь открылась. Пред ним была Галина — совершенно голая, впрочем, ничуть этим не смущенная.

— Вы, вероятно, от Артура Владимировича? Извините, из-за шума воды в ванной я не слышала звонка. Через двадцать минут я выйду.

Дверь захлопнулась. Когда мой посланец спускался вниз по лестнице, он в чем-то уподобился дяде Берлиоза, побывавшего в передней "нехорошей квартиры". Вот только женщина, открывшая дверь отличалась от булгаковской Геллы отсутствием маленького кружевного передничка и багрового шрама на шее.

У нас дома за чаем она рассказала много интересного. К примеру, о посещении кабинета председателя Высшей аттестационной комиссии, грозного для всех соискателей, профессора Кириллова-Угрюмова. Я поинтересовался, брала ли она с собой свою неизменную спутницу — белую собачку?

— А как же! — кивнула Галина, — она ему очень понравилась. Он даже предложил мне занять место инспектора в его ведомстве.

Так это было или не так — не знаю — фантазия у нашей гостьи не была в дефиците.

Узнав в разговоре, что у моей жены невралгические боли, она заявила, что может с ними легко справиться, поскольку является одной из лучших учениц замечательной целительницы. Преодолев сопротивление моей жены, Галина уложила ее на диван и, что-то приговаривая, стала проделывать пассы над, так называемой, воротниковой зоной. Минут через пять она уверенно сказала, что пациентке намного лучше и если сеанс повторить через день-два, то о невралгии и вспоминать больше не придется. Вежливость моей супруги в ответ на эти утверждения мне показалась несколько излишней. Впрочем, повторный сеанс не состоялся, поскольку не было первичного исцеления, не было и вторичного приглашения. В связи с этим я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть утверждения Бельциной о наличии у нее мощного биополя.

При весьма печальных обстоятельствах, о которых будет сказано ниже, Галина передала мне рукопись двух рассказов.

— Делайте с ними, что хотите. Можете выбросить, — сказала она по телефону.

Я решился опубликовать их, хотя, конечно, не могу поручиться за достоверность того, что было ею написано. Первый рассказ как раз был связан с проблемами экстрасенсорики. По-видимому, героиня рассказа — это та самая целительница, у которой брала Бельцина уроки воздействия биополем. Хотя, читая рассказ, приходится задумываться над тем, он ли правдив или правдиво заявление о ее успешном ученичестве у целительницы. Тут налицо явное противоречие.

Первый рассказ Галины Бельциной.


Статьи о чудодейственной Сулико наводнили нашу отнюдь не падкую на рекламу прессу. Притягательное, таинственное слово "экстрасенс". Чудо века! Исцеляет самые безнадежные заболевания. Однако, как к ней попасть? У меня с ранней юности тяжелая гипертония, постоянные головные боли. А про Сулико известно, что она лечит только самых высокопоставленных и могущественных. Несмотря на это, сотни сотен страждущих мечтают прорваться к разрекламированному в солидных изданиях экстрасенсу.

Друзья решили помочь мне попасть к Сулико. Мудрый человек, согласившийся устроить нашу встречу, посоветовал: "Деньгами Вы ее не прельстите: бывшая продавщица галантерейного отдела кутаисского универмага, затем массажистка, — сегодня московская миллионерша. Изберем иной путь: Вы — журналистка и напишете о Сулико книгу. В процессе работы, регулярно общаясь с Вами, она излечит гипертонию".

...Готовясь к этой встрече, мысленно прикидывала план будущей книги: литзапись, наблюдения за сеансами, интервью с исцеленными... Придумывала заголовки: "Феномен современности", "Ирреальная реальность", "Правда о Сулико"... Меня серьезно подготовили к этому знакомству: привезли два тома подобных отзывов самых высокопоставленных людей и несколько фотографий целительницы: таинственное лицо, проницательные глаза...

Встреча назначена на семь часов вечера. Целый день перед этим не нахожу себе места от волнения: неужели она меня вылечит? И не будет этой вечной тяжести в затылке. Вся надежда на нее!

В рассказах о необыкновенной целительнице основной мотив — она мгновенно определяет заболевание человека, едва приблизится в нему или проведет рукой... С моим спутником предварительная договоренность, что я ничего вначале не скажу о своей злосчастной гипертонии. В этом визите моя роль — роль восхищенной журналистки, мечтающей написать бестселлер времени. В тот день я не приняла ни одного из средств, снижающих артериальное давление. Решила в глубине души бросить первый пробный шар — проверить почувствует ли великая целительница мою гипертонию, если я сяду рядом и близко-близко к ней...

Мы приехали к ней в дом. Второй этаж. На дверях надпись: "Прошу не беспокоить!" Позвонили без трех минут семь, чтобы не опоздать к назначенному времени. Дверь открыли сразу две симпатичные дамы в кружевных передничках-наколках — типичные горничные.

— Это ее обслуга, — поясняет мой сопровождающий. Одну из горничных я тут же узнала: бывший редактор иностранного вещания всесоюзного радио, владеет несколькими европейскими языками. Вторая горничная — соплеменница Сулико, — не то ассирийка, не то шумерка.

В небольшой передней подпирают стенку несколько девиц сомнительного вида: "фирменные" платья, длинные сигаретки, бездеятельные выхоленные пальцы, цинично-усталые лица. Таких наверно пачками наблюдаешь в ресторанах Дома кино или ВТО.

"Подруги Сулико", — разъясняет тот же сопровождающий. Девицы кивнули мне снисходительно-надменно.

Вхожу в комнату, где все сразу же меня ошеломило: длинно-широкая, нелепой планировки, обставленная кричащей безвкусной мебелью, бьющей в нос нуворишеской, снобистской роскошью. На стенах комнаты иконы-иконы-иконы., вперемежку с портретами и фотографиями Сулико: ценительница в фас, ценительница в профиль. И всюду изображения рук ценительницы, кричаще направленных на каждого, входящего в комнату, как бы призывая? "Приди! И я исцелю тебя!!!"

Внутри комнаты ниша, забитая с полу до потолка коньяками, ликерами, настойками с яркими этикетками. В центре ниши — огромная картина в полтора человеческих роста — голая баба. Лицо бабы похоже на Рембрандтовскую Данаю, ждущую благостного златого дождя (символично).

Тело точь-в-точь, как у аппетитной героини любой из картин Рубенса. Что картина плохая — видно невооруженным глазом, но чья — неизвестно. В центре комнаты толпится публика, чашечки кофе в руках, дымят сигаретами "Лорд" и "Данхил".

— Друзья дома и миллионеры, — продолжает пояснять тот же спутник, — они приезжают по разрешению МИД СССР исцеляться к великой Сулико.

Один из миллионеров сразу же приковывает к себе мое внимание. Лет шестидесяти, а может быть семидесяти с маразматическим идиотски улыбающимся лицом. Бесформенный, оплывший, напоминающий медузу, он сидел в удобном кресле и кивал направо и налево. Нижняя губа его, слюнявая и сине-лиловая, выдвинута вперед, и весь его вид вызывает удивление.

— Миллионер из Голландии, — почтительно шепчет мой сопровождающий, — приезжает сюда исцеляться второй раз — паралич ног. В первый раз его внесли вперед ногами сюда.

Сочувственно взглянув на старую медузу, мысленно прикидываю, куда ногами вперед его вынесут на сей раз?

- А это представитель иракской кампании, — представил меня мой спутник темнокожему мужчине, почтительно прильнувшему к моей руке.

- А это болгарин Зденек (или как его там... не запомнила...) — друг дома. И еще какие-то иностранцы. Всех не упомнила. Отметила, что из русских среди публики оказался мужчина во всем фирменно-импортном, модно-кричащем, да и то — еврей. Гриша. Он бойко объяснялся с голландским миллионером и подозрительно походил на переодетого под "фирму" сотрудника некоторых органов.

Еще в комнате болтались какие-то девицы с порочными бледными таинственными лицами. Опять же подруги хозяйки дома.

Ее до сих пор не было. Все ее ждали.

- Она на эксперименте в университете, — поясняли всем горничные, бесшумно и вышколено разносившие на подносах крохотные чашечки с отличным кофе. На диване как бы небрежно валялся один из последних номеров журнала "Шпигель", на обложке — великолепно выполненный, стилизованный под марсианку или таинственную инопланетянку портрет Сулико. В середине журнала на полном развороте — быт, квартира Сулико, ее сеанс.

Наконец — звонок в дверь. И почтительный ропот-шопот-гул...: Это она! Это Сулико приехала с эксперимента!" Все ринулись ей навстречу. Вся напряженная, я поднялась с дивана. В комнату впорхнула тоненькая, как лента, изящнейшая женщина, одетая так, как по представлению продавщиц большого универмага должны одеваться в высшем свете на Западе: лаковые брючки в обтяжку. На голое тело — тончайшая ’ блузка натянута так вплотную, что две грудки — два веселых прыщика задорно торчат, как бы намекая, что новоявленная чудо-целительница не оплошает и в любовных утехах. Лицо — старо-юное — овал молодой и ассирийски-изысканный. Старыми были глаза: недобрые, пронзительные и лихорадочно-расчетливые, как у собирающейся обсчитать клиента продавщицы. Тембр голоса невыразительный и крикливый: "Нет! Вы себе и представить не можете, с какого я эксперимента! Я им всем в Университете показала! Я им доказала! Сто лягушек оживила — двести умертвила! Голодная, как собака! Я сейчас!" Небрежно скинув пальто на руки подбежавшей элегантной, похожей на царственную особу горничной, хозяйка убегает перекусить. Через несколько минут снова вихрем врывается в комнату. Обращается к голландской медузе-миллионеру: "Сейчас начнется сеанс!"

Я шепотом обращаюсь к своему спутнику, чтобы он попросил Сулико разрешить присутствовать на очередном исцелении.

— Ради бога! — она оборачивается ко мне, — я все это делаю при всех!

Мысленно прихожу в восторг от такого великодушия: никаких секретов, все таинства исцеления свободно обнародуются! Гости тем временем продолжают говорить стоя, сидя, переходя с чашечками кофе от группки к группке. Голландец миллионер с застывшим идиотским выражением лица весь подался вперед в ожидании. В эту самую секунду пятилетний сын Сулико включает заводной автомобиль со светящимися фарами и начинает с бешеным тарахтением (тарахтит и он и автомобиль) носиться по всей комнате под ногами у гостей и у голландца. Не обращая на него внимания, целительница быстро пристраивается позади голландца. Ее лицо принимает театрально-сосредоточенное выражение: она — в центре внимания. Над головой голландца по часовой стрелке рукою она выписывает какие-то кренделя. Мальчишка продолжает грохотать заводным автомобилем. Голова моя раскалывается от изумления, от боли. Гости переговариваются, шутят, пьют кофе, перекидываются новостями. Через 1— 2 минуты сосредоточенно-торжественное выражение слетает с лица ценительницы. Она непринужденно вторгается в общую беседу, отдает приказания почтительно подходящим горничным, в то же самое время не забывая выписывать руками кренделя над головой разомлевшей голландской медузы. "Сеанс" продолжается не больше пяти минут. Затем Сулико обращается к своему иноземному пациенту: "А теперь одевайся и вали отсюда!"

Элегантный импортно-экспортный еврей Гриша любезно переводит голландцу по-немецки: "мадам сказала, что сеанс на сегодня окончен. Вы свободны и можете ехать отдыхать".

Как выбрался голландец вперед ногами или наоборот я не успела заметить, потому что Сулико, энергично тряхнув кудрями, оборачивается ко мне: "Теперь с Вами. Идемте! Побеседуем покороче, так как у меня крайне ограничено время — через час, в одиннадцать вечера в одной из аудиторий Университета будут крутить фильм про меня, потом за полночь мне необходимо поспеть в одно посольство, затем — в другое!"

Мы входим в небольшую, метров четырнадцать, комнату, всю заполненную необъятных размеров постелью. Роскошное золотистое плюшевое покрывало.

В центре этого златого ристалища — вмятина. Помня, что Сулико дает сеансы массажа на дому таким знаменитым и немалогабаритным людям, как Расул Гамзатов, Роберт Рождественский, Аркадий Райкин, я сразу же смекнула, что вмятина — результат целительных пассов.

— Садитесь рядом, — предлагает Сулико, — а я здесь. Уютно поджав под себя ноги, она устраивается очень близко ко мне на кровати. Решаю сразу же начать с тщательно отрепетированного дома монолога о том, как много я наслышана о великой целительнице. Не хочет ли она, чтобы я писала о ней книгу? Максимально приблизившись к ней, ощущая, что голова моя разламывается от боли, от давления, усиленного легкомысленно выпитым кофе. Хочу начать говорить, однако она не дает вымолвить и слова:

— Я хочу Вам заявить, что мне н-а-п-л-е-в-а-т-ь на славу! — высокопарно начинает она, — вся моя жизнь без остатка принадлежит науке — экстрасенсологии! Я сплю лишь два часа в сутки, остальное время — людям! Я — уникальность! Я — феномен! Я — гений! Я — явление! (Голос Сулико приобретает скрежещущую визгливость). Я! Я! Я! Я!... Она лихорадочно вперилась в мое лицо и в то же время абсолютно не видит меня. — Я уникум! Возвращаю людям молодость! Возвращаю речь! Восстанавливаю сердце! Я — феномен! Я! Я! Я!

Голос... это уже не голос, а истошный самоуверенный кликушеский визг. Речь Сулико становится все быстрее-быстрее, все бессвязнее: "Вы знаете, что такое клетка? — кричит она мне в лицо, нет! Вы и понятия не имеете, что такое протоплазма, ядро! А вот я знаю! А Вы знаете, скольких людей я излечила! И каких! Их фамилии вслух произносить нельзя! Вы можете представить, что такое человеческая болезнь? Что такое больной человек? Как сразу узнать и почувствовать болезнь? А я могу! У меня — биополе! Слыхали — биополе! А эти ублюдки из Минздрава, которые не понимают мою программу эксперимента! Они ни черта в науке не понимают! Понимает в науке только министр Ремизов и его жена Клавдия Андреевна! А я уникальность! Меня в прошлом году московские медики травили. Клиническая смерть! Но пусть травят! Пусть режут! У меня свои секреты! Я — человек будущего! И будущее принадлежит мне, а не Четвертому Управлению! Моим секретам! Я хочу все отдать людям! Науке! Наука — это все! Я — гений.

Оглушенная потоком — водопадом этого лихорадочного бреда, вглядываясь в проницательные, пылающие острые точечки ее глаз, в упор смотрящих и абсолютно не видящих собеседника, наблюдая это упоенное словоизвержение, одновременно взглянув на моего спутника, сидящего тут же, весьма образованного и неглупого человека, внимавшего разинув рот с восторгом этому бреду, я с ужасом ощутила рождающуюся четкую ассоциацию: вспомнила Распутина, который сумел подмять под себя множество далеко не самых глупых людей своего времени.

— Сулико, милая, остановитесь на секунду! Дайте мне слово сказать! Прошу Вас...

— Ну что? Что Вы хотите мне возразить?!

— Я не возражать Вам собираюсь, только хочу заметить: Вы только что говорили, что можете мгновенно определить болезнь человека. Теперь я признаюсь Вам, перед Вами сидит тяжелейшим образом больная женщина, давление у меня 180/110 или 220/130... Невыносимая головная боль. Я оглушена седалгином-баралгином-пенталгином... Ну как же Вы это не почувствовали?

— Ложитесь! — вместо ответа энергично скомандовала она. Расслабьтесь.

Мгновенно покорно нырнув во вмятину или Райкина, или Гамзатова, или еще кого-то из великих мира искусств, я расслабилась.

Приняв знакомое мне театрально-торжественное выражение, Сулико начала выписывать руками те же самые кренделя, что и над голландцем. Подумав про себя, что у голландца болят ноги, а кренделя она выписывала над его головой, а у меня болит голова, а кренделя — над ногами, я, не выдержав, захохотала...

— Молчать! — грозно цыкнула целительница, — не мешайте мне работать!

Послушно замолчала, стараясь еще больше расслабиться. Но мешал невообразимый шум в прихожей: "Сулико! Мы опаздываем в кино на тебя!" — нетерпеливо гудела компания. Во время нашего сеанса в спальне беспрерывно трезвонит телефон. Не переставая одной рукою выписывать кренделя, другой Сулико хватается за телефонную трубку: "Да! Ни секунды отдыха! Все — людям! Беречь себя? Отдыхать? Ха! Моя жизнь принадлежит науке! Человечеству! Звякни завтра в три! Привет!"

Выписывая монотонные кренделя над моими ногами, Сулико непререкаемо убеждает меня: "Вам лучше! Вам лучше! Что Вы сейчас чувствуете? Вам лучше!"

А мне... Мне становилось ни лучше — ни хуже (куда уж хуже — голова раскалывается...) Ощущаю неловкость от участия в дешевом и постыдном спектакле. Вдруг целительницу неожиданно осенило:

— Гипертония у нее! Слушайте, а любовники у Вас есть?

— Какие любовники? Такая гипертония!

— Вот и зря! — непререкаемо заявляет целительница. Вам необходим любовник и гипертонию как рукой снимет! Немедленно заведите себе любовника и лучше молодого мальчика! И в постель его! В постель! Мигом забудете про свою гипертонию! Она фамильярно подмигивая мне, аппетитно и несколько кровожадно тычет пальцем в златое покрывало.

Вскакиваю с постели злая и разочарованная до такой степени этим балаганом, что не могу сдержать слез разочарования за пошлый этот вечер, за день, исполненный напряжения и несбывшихся надежд.

— Все, Сулико! Хватит! Спасибо! Извините меня!

— А токи! Токи! я же должна снять с Вас свои токи! Она суетливо вращает рукою за моей спиной. А я наутек бегу, мчусь из этого вертепа...

До сих пор не убежден, не знаю, описан ли в рассказе реальный визит к целительнице или это некое художественное обобщение, плод ее богатой фантазии.

Прошло не так много времени, когда я узнал, что Галина заболела. Какие-то ее недоброжелатели из числа сослуживцев звонили врачам и требовали, чтобы ей не давали больничный лист — симулянтка. У нее был запущенный рак грудной железы. Больную прооперировали на "Каширке". На следующий день после операции она выпорхнула из палаты. Увидев больных, подавленных своими нелегкими мыслями, она включила телевизор и, поймав веселую музыку, потребовала: "Давайте танцевать!" Представьте, к удивлению медсестер, танцы состоялись.

Вскоре она умерла. У меня на руках остался еще один рассказ, который я предоставляю вниманию читателей. Второй рассказ Галины Бельциной.


Начальница требует от меня годовую плановую статью "Специфика досуга узбекских старшеклассников". При этом командировку в Узбекистан категорически не разрешает. Узбека от туркмена или казаха я отличить не в силах даже по тюбетейке.

В программе годичного собрания АПН СССР, которое проходит в эти дни в Колонном зале Дома Союзов, я увидела фамилию министра просвещения Узбекской ССР. Меня осенило: "Вот и статья! Возьму у него интервью".

В перерыве захожу в комнату Президиума. Узбекского министра окружают корреспонденты радио и телевидения. Однако он тут же меня замечает: "Вы ко мне?".

- Ахмет Мухамедович, мне бы побеседовать с Вами, так как у меня запланирована научная статья о досуге узбекских старшеклассников.

- Я к Вашим услугам, — любезно ответил министр. — Я живу в № 403 гостиницы "Москва".

- Может быть, Вы сами, когда найдете свободное время, мне позвоните?

- С большим удовольствием! — Он записывает мой номер телефона. В этот же вечер, не успела я открыть входную дверь, телефонный звонок в моей квартире.

- Это Мухамедов. Как мы с Вами встретимся?

- Я с радостью побеседую с Вами, Ахмет Мухамедович, но ужасно устала. Может быть, Вы придете ко мне?

- С удовольствием!

Он записывает мой адрес, уточняет, когда можно нанести визит.

- Приезжайте через час — в восемь вечера.

... Этот час я провела в доблестной борьбе с зеркалом, искусно сражаясь за собственную красу. Не успела я убедиться в том, что сражение выиграно в мою пользу — вместо недавно насмерть усталой и серой женщины на меня смотрела из зеркала совершенно другая: озорная, белозубая, с копной пышных каштановых волос и ярким веселым ртом, — как раздался нетерпеливый звонок и ввалился узбекский министр — коренастый, благодушный с коварной и самодовольной физиономией.

Должна пояснить, что живу я вместе с двумя кошками: степенным котом Бантиком и доброй сиамской кошкой Геллой. Кроме этого, с двумя собаками — вежливой доброжелательной Шери (что по-французски означает "дорогая"), эрдельтерьером, шалуньей пуделем Алиской и говорящей мудрой вороной Галей.

Эта на редкость дружная компания повергла министра просвещения Мухамедова в ужас.

- Немедленно уберите всю эту гадость! — скомандовал министр. Послушно выполняю его приказ — закрываю зверюшек в соседней комнате.

- И вообще, зачем у тебя так накрашены губы? — сказал он сердито и фамильярно. — Ты же знала, что я приеду!

- Но ...Ахмет Мухамедович, я накрасила губы потому, что Ваш визит предполагает интервью о досуге узбекских школьников, а отнюдь не поцелуи.

- Будет тебе и то и другое, — властно распорядился министр.

- Вначале то, а "другое"... смотря по обстоятельствам,— потупилась я.

- Слушай, фигурка у тебя потрясающая, — снисходительно отметил министр, вручая принесенный им пакет: примитивный джентльменский набор — французский коньяк "Камю" и коробку шоколада. И тут же энергично заявил: "Умираю, хочу есть!"

- Дело в том, — застеснялась я, — что у меня в доме ни черта нет. Вот два холодильника: один пустой — в подтверждение я открыла дверцу. На полке сиротливо перекатывались два яблока. Второй холодильник — для зверюшек — был до отказа набит костями и гуляшом.

Министр пригорюнился.

- Не расстраивайтесь, — ободрила я его, — сейчас мы возьмем взаймы у собачек немного гуляша. Я его поджарю с луком и будет отличный ужин. Давайте не терять времени — снимайте пиджак и со мною на трудовую вахту к плите. Вы будете разделывать мясо, я — чистить лук и картошку.

Министр был ошеломлен:

- Я — к плите?!! Ты что, смеешься? Мужчина у плиты?

- А что, Ахмет Мухамедович, у Вас дома кто все готовит?

- Жена.

- Она не работает?

- Врач она. У меня трое детей. Я сам — доктор исторических наук, сын старший по моим стопам пошел...

- И что же, Ваша жена, усталая, придя с работы, танцует вокруг Вас, а Вы, как богдыхан, только принимаете ее услуги?

Мухамедов недовольно заерзал, а я, спохватившись, что времени для перевоспитания узбекского министра у меня в обрез, перевожу беседу в другое русло, накрывая на стол.

Я принимаю министра в уютной кухне. Он снимает галстук и пиджак. Пока я, расставляя рюмки и тарелки, порхаю вокруг него, он по-хозяйски ощупывает мои бедра и попку, благодушно щуря глазки-щелочки и предвкушая пикантное и щедрое продолжение скудного ужина.

- Ну и хороша же ты — вся точеная!

- Да старая я уже, Ахмет Мухамедович, — кокетливо возражаю ему.

- Какая старая? Какая старая? Ну, сколько тебе лет?

- А Вы как думаете?

- Ну, тридцать — тридцать пять...

- Ах, что Вы, что Вы... Мне уже тридцать шесть, — вру я, не моргнув и глазом.

- Тридцать шесть... — разочарованно протягивает Мухамедов. — Ну ладно, ничего, сойдет! — смилостивился он.

Пьем коньяк. Он предлагает тост за нашу любовь. Не соглашаюсь.

- Почему? — огорчается министр.

- Ах, какая может быть любовь, когда для меня специфика досуга узбекских старшеклассников выше всякой любви. Специфика досуга узбеков — это все! — мечтательно мурлычу я. — И к тому же, Ахмет, я не хочу Вас любить, потому что Вы хлещете коньяк, как водку-самогонку. А это же "Камю", понимаете, "Ка-мю-ю", — самый изысканный коньяк, который нужно смаковать крохотными микро-глотками, растягивая наслаждение.

Министр послушно и неумело стал тянуть "Камю" мелкими короткими глоточками.

- И вообще, Ахмет, по тому, как Вы пьете коньяк, я уже вижу Вас с женщинами: что Вам узбечка, что удмуртка, что европейская женщина, — все одно — нет вкуса у Вас к самому процессу...

- Да что ты ерунду порешь! — обиделся министр, и, допив коньяк, решительно приступил к делу.

И я также решительно приступила к делу. Однако цели и задачи у нас не совпадали. Моя цель — взять у министра подробное интервью о досуге юных узбеков, чтобы сделать плановую научную статью. Моя задача — выяснить у него, как можно подробнее, в чем же пресловутая специфика узбекского досуга школьников.

А министру решительно не хотелось интервью. Он жаждал страсти. В эти мгновения его меньше всего занимал досуг его юных соплеменников. Его волновала специфика своего собственного досуга.

Мы переходим в гостиную. Усаживаю министра в удобное кресло. Сграбастав меня в охапку, он сажает меня на колени. Я же четко и деловито включаю магнитофон "Филлипс", втыкаю микрофон в штекер и подношу микрофон под нос министру.

- Ахмет, милый! Ну сосредоточьтесь — рассказывайте о специфике досуга узбекских старшеклассников!

- Какая, к черту, специфика!!! Отвяжись ты от меня со своей "спецификой". Заладила: "специфика-специфика"... Нет никакой специфики! Трудятся все на хлопке наряду с взрослыми. В этом году выдали стране восемь миллионов тонн хлопка-сырца, школьники — два миллиона...

- Ахмет, мне не про хлопок, мне про досу-у-уг! Ну каковы факторы, влияющие и определяющие досуг старшеклассников Узбекистана?

- Никаких факторов нет! И досуга у детей почти что нет! Работают, помогают стране. А когда свободные минуты выдаются — танцуют и поют, как все дети...

- Ну, Ахмет, ну, милый Ахмет! Вы — такой красивый! Такой необыкновенный, элегантный, умный, гениальный... Ну расскажите хоть про какую-нибудь крохотную, вот такую самую-самую маленькую специфику узбекского досуга! — нежно воркую я ему в ухо, упорно тыча микрофоном в его рот. Министр яростно отмахивается от микрофона, вращая головой в разные стороны, как лошадь от назойливого, надоевшего овода. Руки Ахмета Мухамедовича в то же самое время неустанно и умело шныряют у меня под мышками.

- Ну хорошо, — вздыхаю я, — устрой мне командировку в Узбекистан. Я сама там на месте разыщу эту специфику досуга.

- Будет твоя любовь — будет моя командировка, — отчеканивает Мухамедов.

- Нет, Ахмет, любви не будет.

- Это почему? — изумляется министр.

- Я не хочу тебя, Ахмет. Не хочу! Не нравишься ты мне.

- Я!!!??? Не нравлюсь?! — министр потрясен. — Да тебе тридцать шесть лет, а меня сегодня двадцатипятилетняя ждала — телефон обрывала. И корреспонденты разные. Я все бросил и к тебе прибежал. Тридцать шесть лет — чего ты теряешь?

Вздохнув про себя, я печально подумала, что в пятьдесят один год я уже ничего не теряю и ничего не приобретаю... А ему ответила: "Не сердитесь, Ахмет. Я ничего не могу с собой поделать — без внутреннего тяготения это абсолютно неинтересно".

Министр стал пылко меня разуверять. Но в этот самый момент мои звери, сидевшие кротко и тихо в соседней комнате, не выдержали и, раскрыв настежь двери, ворвались в гостиную. Эрделька Шери протянула министру резиновую козу, вызывая на игру.

И тут... тут мой гость с силой и гневом пнул мою милую, вежливую и кроткую собаку ногой.

- Убери всю эту мерзость! Развела тут целое стадо! Звери прижались друг к другу, обиженно и удивленно глядя на Мухамедова.

- Дети! Это очень недобрый дядя. Он не любит зверей, — сказала я, обнимая малышей, — следовательно, он не любит и детей.

Министр поднялся с кресла.

- Ты, значит, не оставишь меня у себя?

- Разумеется, нет.

- Раз так, я пошел! — рассердился министр. В передней он снимает с вешалки свой пиджак и вручает его мне. Несколько ошеломленная, я держу пиджак, пока он в него утрамбовывается. Все-таки гость... Затем он снимает с вешалки свое пальто и вновь вручает мне.

- Слушай, Ахмет, это ты в Узбекистане министр. И твои секретарши у тебя швейцары. Ты рассказал мне сегодня, что объездил весь мир, несколько раз был во Франции. И в Париже дамы подавали тебе пальто? Я этого делать не хочу.

Глаза его сузились в злые, холодные щелочки. И, не попрощавшись, он ушел, разъяренно хлопнув дверью...


Повесть Виктории Токаревой названа "Первая попытка". Как это понять? У Рея Брэдбери есть рассказ. В нем марсиане, принявшие облик родных и близких прилетевших на их планету астронавтов, заманивают их к себе, чтобы убить. Астронавт был потрясен, что его давно умершие родители с ним разговаривают. Он спросил: "Как это может быть?". Ему ответили странным объяснением: "Нам дали вторую попытку". Галине Бельциной вторую попытку никто не мог дать.

======================


Понравилось? Поделитесь хорошей ссылкой в социальных сетях:



Новости
25 мая 2016
Тодосийчук, А. В. Науке нужны кадры и спрос на инновации

О финансировании науки

подробнее

06 мая 2016
Арест, Михаил. Проблемы математического образования 21 века

Вызовы нового времени и математика в школе

подробнее

26 апреля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения. Окончание

Окончание трактата Яна Амоса Коменского «Матетика»

подробнее

17 февраля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения

Деятельность учения сопровождает деятельность преподавания, и работе учителя соответствует работа учеников. Теоретически и практически это впервые показал Ян Амос Коменский, развивавший МАТЕТИКУ, науку учения, наряду с ДИДАКТИКОЙ, наукой преподавания.  
 
Трактат Коменского «Матетика, то есть наука учения» недавно был переведён на русский язык под редакцией академика РАН и РАО Алексея Львовича Семёнова.

подробнее

17 января 2016
И. М. Фейгенберг. Пути-дороги

Автобиографическая статья выдающегося психолога и педагога Иосифа Моисеевича Фейгенберга (1922-2016)

подробнее

Все новости

Подписка на новости сайта:



Читать в Яндекс.Ленте

Читать в Google Reader


Найдите нас в соцсетях
Facebook
ВКонтакте
Twitter