Бим-Бад Борис Михайлович

Официальный сайт

Завидую тебе, о кленовый лист.
Ты высшей достигнешь красоты
И тихо упадешь на землю.

Сико

Бим-Бад Б. М. Музыка в детстве и потом

Автор: Б. М. Бим-Бад

   

Карьера вокалиста. Сколько помню себя (поначалу отрывочно — с 1943, наверное, года), на стене нашей комнаты у окна висела «радио тарелка» образца, как я сужу по экспонатам музеев, аж тридцатых годов. Это легкое изделие из плотной бумаги соединялось тонким проводком с розеткой городской радиосети, благодаря чему наша семья была в курсе всех сводок Совинформбюро. Но во время войны и после нее из «тарелки» частенько неслись и звуки классической музыки: чарующие романсы, арии, а иногда даже целиком звучали оперы.
Незаметно для себя косолапый малыш начал мурлыкать что-то из военных песен. Получив снисходительное одобрение окружающих, я приступил к освоению репертуара Ивана Семеновича Козловского: помнил вместе с ним чудное мгновенье, мимолетное виденье и чистую красоту. Надежда Андреевна Обухова пела русские романсы, на мой вкус, даже не хуже моей мамы. Благодаря Сергею Яковлевичу Лемешеву я становился жаворонком, льющим песни между небом и землей.
Подлинным бичом для соседей я стал в школьные годы, когда я репетировал дома номера из репертуара школьного хора (вечером, после уроков), и особенно в 1953-ом. Примерно в это время в небольшом зале гостиницы «Москва» открыли «Стереокино». Хорошо помню яблоневую ветку в цвету, вылезшую из экрана прямо в зал во время сеанса «Ночи перед рождеством». Революцию в моей иступленной приверженности к вокалу сделал фильм-опера «Алеко», где Рахманинов и Огнивцев объединили усилия, чтобы навеки превратить меня в фаната оперы.
Отныне диким фальцетом, долженствующим заменить бас, я изнывал на всю округу: «И что ж? Земфира неверна! Моя Земфира охладела.»
Более того, я стал прислушиваться к «Руслану и Людмиле» и любым другим операм, достигавшим моего слуха из «тарелки». В круг моего «пения» вошел также «Иван Сусанин», затем «Евгений Онегин».
Конец этому безобразию положил друг моего отца, незабвенный Рафаил Ефимович, который как-то меланхолически заметил: «Знаешь, Борька, голос у тебя, конечно, не сильный, но очень, очень противный».
Одновременно меня выгнали из рая — из школьного хора. Не приняли меня и в хор Дома пионеров. «Не расстраивайся, мальчик! У нас так много разных кружков».
Я брел домой полностью, окончательно погибшим человеком. Жить мне не разрешали. Зачем мне жизнь без исполнения партий! Без романсов!! Без «Ой, Днепро, Днепро, ты широк, могуч, Над тобой летят журавли»?!!! Все рухнуло, «все, все прошло. И навсегда», как правильно выводил Борис Гмыря.
Но, дотопав до дома, я уже знал: никто и ничто не в силах запретить мне петь про себя. И до сего дня (как же красиво!) мужественно тяну: «Ты взойдёшь, моя заря, Над миром свет прольешь, Последний раз взойдешь, Лучом приветным горя... Взгляну в лицо твоё, последняя заря. Настало время моё! Господь, в нужде моей Ты не оставь меня!..» 
Хотя до конца своей жизни я больше не пел вслух, иначе как в лесу, в поле или в ванне, где вокруг меня точно не было вдов и сирот, оперу я не разлюбил. «Какой я мельник, говорят тебе, Я ворон, а не мельник.», «Ты видишь, я живу, страдаю, Но в страшный миг, когда узнаю, Что мне не суждено ей овладеть, Тогда останется одно...», «Ты наряжайся и лицо мажь мукою. Народ ведь платит, смеяться хочет он. А Коломбину Арлекин похитит.», «Не узнаю, друзья, я сам себя, Не узнаю Григория Грязнова!», «Ах, ради дней прошедших, светлых дней! У нас ведь было счастье!". И многое, многое иное.
Я стал завсегдатаем оперных спектаклей. В 1963 году в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко поставили «Катерину Измайлову» по Шостаковичу. Перед антрактом оркестр играл тутти, полным составом, и фортиссимо — предельно громко. Единственный раз в моей жизни музыка буквально гальванизировала меня: через меня был пропущен неизвестно откуда взявшийся электрический ток. Тело мое вибрировало. В меня попала молния, и когда медленно зажегся свет и Перун отвел от меня десницу свою, я всем существовал ощутил, что я уже не то, что прежде.
Прежде Сталин представал передо мной как кровавый Нарцисс, но сейчас я узнал, что он параноик, «отдыхающий» только после очередного убийства. «Катерина Измайлова" Дмитрия Дмитриевича Шостаковича — анатомический портрет зла. Души оголтелого людоеда: к цели — по трупам. По трупам. Парализовавшая меня музыка живописала ад, царящий в душе злодея. Сталин не мог выдержать такой правдивой картины, дополненной еще и зарисовками каторги, в которую он превратил значительную часть огромной страны. И потом, если столько шума из-за какой-то пары трупов, то какая же музыка должна изобличить ад его «сердца» - его, уничтожителя миллионов? Сталин был вне себя от гнева. Появилась разгромная статья об опере — печально известный пасквиль «Сумбур вместо музыки».
Лет через пятьдесят после того музыкального эксцесса под именем «Катерина Измайлова» я провел и опубликовал исследование жизненного стиля Сталина. Полвека я изучал психику серийных убийц. А вы говорите — опера...
Карьера пианиста. Лет с семи родители начали обучать меня музыке. Дома (от дедушки осталось пианино). Учительница приходила ко мне два раза в неделю и без скандалов и кровопролитий научила меня разбирать ноты, записывать их, играть гаммы, этюды и довольно скоро — несложные красивые вещицы Владимира Ивановича Ребикова (из клавира его чудесной оперы «Ёлка»), Петра Ильича Чайковского («Детский альбом») и Гайдна. Года три прозанимался я у этой умной и милой учительницы, а потом в семье совсем почти не стало денег, и уроки пришлось бросить.
Но кратковременному сему эпизоду суждено было сыграть очень серьезную роль  в последующей моей жизни.
Во-первых, из самой первой тетради для начинающих осваивать фортепьяно я узнал, что музыка упорядочивает и делает явным то, чем пропитана вся природа и вся жизнь, — ритм. Помню рисунок крана, из которого капает вода. Подзатянул кран, и капли медленно ритмично сочатся, пустил воду чуть сильнее, и капли поспешили одна за другой — опять же ритмично. Ритмично тикают часы. Взвод солдат ритмично отбивает шаг: раз, два, три. Ночь и день, лето и зима, танец и стихотворная строка, перестук колес поезда, и во всём, и во всём господствует красота, то есть упорядочивающий ритм. Ритмично бьется сердце даже тогда, когда он бьется «неровно».
Передо мной открывалась музыка сфер, ритм Вселенной как ключ к гармонии мира. Постепенно во мне крепло отношение к искусству как упорядочению жизни. Неожиданно оно распространилось на математику, а затем — и на все точные науки. Мост между музыкой и математикой построила в моем сознании уже в школьные годы учительница математики, которая как-то повела нас, девятиклашек, на лекцию своего бывшего ученика, ставшего доцентом МГУ. Как пушкинский Сальери, доцент поверил алгеброй гармонию – исчертил формулами всю высоченную доску.
Бог мой! Оказывается, музыка и есть математика. А математика, стало быть, сродни музыке. Я полюбил математику. Каким прекрасным казалось мне в начале десятого класса доказательство бинома Ньютона. Я не стал математиком (как и певцом), но эстетическое восприятие математики очень помогломне усвоить уже в зрелые годы алгебру логики (исчисление высказываний), другие части дискретной математики, как и теорию вероятности в ее приложении к научным экспериментам. Это здорово помогло мне в научной работе. 
Во-вторых, в восьмом классе я влюбился в девочку, которая была чистой воды, несомненной тургеневской девушкой и, между прочим, потрясно играла седьмой вальс Шопена и «Лунную» Бетховена. Вдруг мне вспомнилась папка с нотами, заброшенная на антресоли. Сам, без учителей, без руля и ветрил, засел я за инструмент. В течение года я восстановил все, что успелось позабыться, но тут мне довелось наткнуться на маленькую книгу Ференца Листа о своем друге Шопене.
Это была еще одна революция в моей судьбине. Ни раньше, ни позже я не встречал слов, с такой точностью и энергией передававших самые тонкие нюансы жизненных музыкальных переживаний. В превосходном переводе С. А. Семеновского, книга была опубликована у нас в 1956 году.
«Всякий, внимательно изучивший и проанализировавший творения Шопена, не может не найти в них красот самого высокого порядка, совершенно новых чувств, оригинальной и искусной гармонической ткани. У него смелость всегда находит себе оправдание, богатство, даже преизобилие не исключает ясности, своеобразие не переходит в причудливость, тонкость отделки закономерна, роскошь орнаментации не отягощает изящества основных линий. Его лучшие творения изобилуют сочетаниями, составляющими, можно сказать, эпоху во владении музыкальным стилем. Дерзновенные, сверкающие, блистательные, пленительные, они таят в себе глубину и мастерство под покровом такой исключительной грации и прелести, что лишь с трудом можно отвлечься от их манящего очарования, чтобы холодно судить о них с точки зрения их теоретической ценности.»
Благодаря этой книге Листа я еще в ранней юности понял и всем существом принял, чтó значат для человека родина и мать.
Через фортепьяно в мою жизнь навсегда вошел Шопен. И в студенческом общежитии, и в воспитании дочери, и в моих работах меня всегда сопровождал Шопен. Насколько мог, я учился у него дерзновению и питал свой дух его до-минорным этюдом (op. 10). В минуты бездонного горя я обращался к его си-бемоль минорной сонате, о которой Лист писал: «И в самом деле: все необычайные, потрясающие чувства, какие могли быть у кортежа всей нации в трауре, оплакивающей свою собственную гибель, как бы слышатся в сопровождающем его похоронном звоне. Все чувства мистической надежды, благоговейный зов к сверхчеловеческой благости, к бесконечному милосердию, к справедливости, у которой на счету каждая могила, каждая колыбель; вся экзальтированная покорность, осиянная ореолом стольких скорбей и бедствий, вынесенных с героизмом христианских мучеников, – всё это звучит в этом песнопении, исполненном мольбы и безутешности. Всё, что есть самого чистого, самого святого, самого безропотного, сколько есть веры и надежды в сердцах жен и детей, заключено здесь, содрогается, бьется с невыразимым трепетом.”
Игорь Федорович Бэлза своей интерпретацией Шопена (одноименная книга 1968 года издания) тоже весьма поспособствовал моему самовоспитанию в ранней юности. Повествуя о творчестве Шопена, Бэлза связывал с отдельными главами этой героической истории стихи польских и русских поэтов. Среди них навсегда запомнились следующие строки:
 
"Что такое прекрасное? - Это образ любви." - Циприан Камиль Но́рвид.
 
"Ты должен быть гордым, как знамя;
Ты должен быть острым, как меч;
Как Данту, подземное пламя
Должно тебе щеки обжечь." - Валерий Брюсов.
 
«Досягни, куда глаз не глянет!
Чего разум неймет, исполни!
Орлим взлетом молодость прянет,
Обнимая перуны молний!» - Адам Мицкевич / Павел Антокольский.
 
Пусть я не стал пианистом. Но только благодаря собственным усилиям играть больших мастеров по-настоящему учишься ценить высокое искусство. Полагаю, что прикосновение к прекрасному способно наложить отпечаток на целую жизнь.
 
Борис Бим-Бад



Понравилось? Поделитесь хорошей ссылкой в социальных сетях:



Новости
25 мая 2016
Тодосийчук, А. В. Науке нужны кадры и спрос на инновации

О финансировании науки

подробнее

06 мая 2016
Арест, Михаил. Проблемы математического образования 21 века

Вызовы нового времени и математика в школе

подробнее

26 апреля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения. Окончание

Окончание трактата Яна Амоса Коменского «Матетика»

подробнее

17 февраля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения

Деятельность учения сопровождает деятельность преподавания, и работе учителя соответствует работа учеников. Теоретически и практически это впервые показал Ян Амос Коменский, развивавший МАТЕТИКУ, науку учения, наряду с ДИДАКТИКОЙ, наукой преподавания.  
 
Трактат Коменского «Матетика, то есть наука учения» недавно был переведён на русский язык под редакцией академика РАН и РАО Алексея Львовича Семёнова.

подробнее

17 января 2016
И. М. Фейгенберг. Пути-дороги

Автобиографическая статья выдающегося психолога и педагога Иосифа Моисеевича Фейгенберга (1922-2016)

подробнее

Все новости

Подписка на новости сайта:



Читать в Яндекс.Ленте

Читать в Google Reader


Найдите нас в соцсетях
Facebook
ВКонтакте
Twitter