Бим-Бад Борис Михайлович

Официальный сайт

Завидую тебе, о кленовый лист.
Ты высшей достигнешь красоты
И тихо упадешь на землю.

Сико

Зубкова Л. Г. О соотношении звучания и значения слова в системе языка

Автор: Л. Г. Зубкова

          Л. Г. Зубкова

             О СООТНОШЕНИИ ЗВУЧАНИЯ И ЗНАЧЕНИЯ СЛОВА В СИСТЕМЕ ЯЗЫКА

             (К проблеме «произвольности» языкового знака)

1. Независимо от того, как решается проблема знаковости применительно к единицам языка — принимается знаковая теория слова или нет, считается знаком слово в целом или только его звуковая сторона, — единство звучания и значения слова признают все. Но, следуя давней традиции, восходящей к Аристотелю, сторонники знаковых концепций нередко считают произвольными звуковую сторону слова и ее связь с содержательной, одновременно полагая, что «отношения между звучаниями не являются произвольными, а соответствуют отношениям понятий и тем самым вещей» [1, с. 63]; ср. [2]. Исходя из этого, корреляции между звучанием и значением языковых единиц трактуются как индуцирование отношений между означающими отношениями между означаемыми [2, 3], которое «не затрагивает сферы „вертикальных" отношений между означаемым и означающим, характеризующихся условностью и отсутствием мотивации» [3, с. 39]. Дело в том, что, по мнению указанных исследователей, «специфические отношения между означающими, обусловленные отношениями между соответствующими означаемыми, не отражают, не являются иконическим повторением специфики этих последних» [3, с. 39].
В современных знаковых теориях, отрицающих или ограничивающих» произвольность звуковой стороны слова и ее связи с содержательной, помимо исторических и социальных соображений, исходят главным образом из системности языка. Рассмотрение языкового знака как члена системы заставило признать его сложный, смешанный характер: языковой знак совмещает в себе иконические, индексальные и символические признаки [4]. С таким пониманием природы языкового знака трудно не согласиться. Условность (произвольность) связи звучания слова с обозначаемым предметом или явлением внешнего мира (даже в случае звукоподражаний, не говоря уже об исторически мотивированных словах — производных и с переносными значениями) не означает еще произвольности связи звучания со значением во всех аспектах последнего, ибо содержательная сторона слова многослойна и включает не только предметно-вещественное (лексическое) значение, но и формально-структурное (грамматическое). Само лексическое значение тоже многоаспектно и, будучи отражательной категорией, все же не сводится целиком к денотативному и сигнификативному аспектам и содержит еще и структурный аспект, характеризующий слово как элемент данной языковой системы. А так как язык представляет собой «систему, связывающую значение со звуком» [5, с. 23], то сама эта связь должна носить системный характер. Поэтому элемент произвольности должен быть ограничен определенными рамками, которые задаются самой системой и сами служат ее индексом. Выражением таких ограничений выступают, в частности, диаграммные соответствия между означаемыми и означающими. Эти соответствия привносят в языковые знаки иконические признаки [4]. Для выявления последних мало широко обсуждаемых единичных примеров типа англ, father — mother — brother, русск. девять — десять, случаев звукового символизма, звукоподражаний и других периферийных и в общем немногочисленных явлений. Необходимо системное обследование всего словаря на основе преодоления одностороннего подхода к слову, когда «общее понятие слова дробится на множество эмпирических разновидностей слов» и соответственно «являются „слова фонетические", „слова грамматические''t „слова лексические" или „слова-понятия"» [6, с. 33]. Чтобы понять сущность слова, его знаковые свойства и закономерности связи его звучания со значением, слово должно рассматриваться в единстве всех своих сторон.
2. Представление о произвольном характере как звуковой стороны слова, так и ее связи со значением подкрепляется представлением о линейной дискретности, но не глобальности звучания (этому способствует фонематический и графический гипноз) и как следствие этого представлением о внутренней неупорядоченности и даже хаотичности фонемного состава слов и морфем, прежде всего в неслоговых языках [7, с. 135—138, 273]. Соответственно материальная сторона слова именуется звукорядом, звукокомплексом, звуковым отрезком, звуковой оболочкой, звуковой (знаковой) формой или стороной, но, как правило, не структурой или организацией, причем «...слово „форма" используется не в смысле „устройство, организация, структура", а в значении „внешний вид, облик"» [7, с. 191]. Таким образом, понимание звуковой стороны слова как исключительно дискретной объективно влечет за собой отрицание ее структурированности, ибо структура предполагает единство прерывности и непрерывности [8, с. 433—434], форма же характеризует объект как дискретный с внутренней стороны и непрерывный, целостный — с внешней.
В противоположность звуковой стороне слова его смысловому содержанию приписывается глобальность, непрерыность, иерархическая структура [7, с. 136—138; 9, с. 51—53, 68—69]. В основе данного противопоставления звучания и значения, по-видимому, лежит тезис об отсутствии изоморфизма, симметрии между планами языка. Явления «непараллельности» звучания и значения, возведенные в абсолют, порождают иногда иллюзию большей, чем она есть, автономности плана выражения по отношению к плану содержания, независимости членения и иерархической организации плана выражения от членения и иерархической организации плана содержания (см. например [10, с. 98]). Широкое распространение подобных представлений привело к тому, что в фонологии в центре внимания оказалась различительная функция звуковых средств в ущерб конститутивной, а в качестве единицы интеграции и дистрибуции фонем был провозглашен слог. Это отвлекло от исследования функциональных свойств звуковых единиц как средства выражения языковых значений, от изучения фонетической структуры различных классов морфем и слов и не способствовало раскрытию закономерностей связи звуковой организации слова с его значением.
3. Если при анализе синтагматики фонем идти от значения, т.е. исходить не из слога, а из морфемы как минимальной значащей единицы языка (учитывая при рассмотрении звуковой стороны слова его системные характеристики — морфемное строение, словообразовательную структуру, словоизменительный тип, синтаксические связи и лексические свойства), то представления о неупорядоченности, дискретности, произвольности звуковой стороны слова окажутся поколебленными. Упорядоченность и отсутствие произвольности в звуковой организации слова — необходимое следствие принципа избирательности, действующего в обоих планах языка и в их соотношении друг с другом [11]. Подобно тому как «в пределах данного семантического пространства язык может „избрать" отдельные значения для грамматического выражения, оставляя выражение других возможных значений на долю лексики и контекста или вообще оставляя те или иные отношения невыраженными [12, с. 13], так и в арсенале звуковых средств язык использует — да и то в различной степени — какую-то одну их часть, совсем не используя остальные.
Принцип избирательности на фонологическом уровне, и в частности в звуковой организации морфемы и слова, проявляется трояко. Во-первых, в виде ограничений физиолого-акустического порядка. Например, во всех языках, выделяющих слово как единицу языка, синтаксически самостоятельное полнозначное слово, способное составить потенциальный минимум высказывания, должно быть произносимым и поэтому содержать хотя бы один слог как минимальную произносительную единицу. В соответствии с объемом оперативной памяти человека средняя длина слова в слогах ограничивается числом 7±2. Во-вторых, принцип избирательности проявляется в виде ограничений, характеризующих данный тип языков. К ним в частности, относится преимущественная закрепленность тона за изолирующими языками, сингармонизма — за агглютинативными, ударения (в словоопознавательной и различительной функциях) — за фузионно-флективными. Другим примером системно-типологических ограничений может служить нейтрализация противопоставления глухих/сильных и звонких/слабых согласных в исходе слова в синтетических славянских языках в отличие от аналитического английского [13, с. 107—108]. В-третьих, избирательность манифестируется в виде ограничений, свойственных данному языку. Так, в русском языке нет слов, оканчивающихся на мягкий заднеязычный согласный, а по законам редукции в простом слове запрещены последовательности гласных /о — о, /о — е/, /е — о/ и т.п. Не менее важно и то, что разрешенные в данной системе фонемы и их последовательности, слоговые структуры, суперсегментные модели и др. также используются далеко неполностью, весьма избирательно и неравномерно. Так, применительно к английскому языку установлено, что «... в словарном составе языка использовано не более 8—8,5% фонетически возможных односложных корневых слов» [14, с. 117]. В русском языке среди возможных акцентных схем резко преобладает одна — с постоянным ударением на основе.
4. Представление об исключительно дискретном характере звучания подрывается уже тем, что с физической точки зрения звуковая сторона слова в потоке речи отнюдь не дискретна и что фонетическое членение вообще и выделение фонемы в частности производно от смыслового членения, вследствие чего линейная дискретность звуковой стороны слова как некой последовательности фонем есть проекция — прямая или косвенная — смыслового членения. Степень же дискретности зависит от значащих единиц, прежде всего от минимального объема морфемы, а он, в свою очередь, определяется соотношением морфемы со словом и слова с предложением.
Но, подобно содержанию слова, его материальная сторона не может быть только дискретной. Слово должно быть целостным и обладать внутренне упорядоченной звуковой структурой, ибо этого требуют такие общие условия его функционирования, как синтаксическая автономность (потенциальная изолируемость) и позиционная самостоятельность.
Интуитивно целостность материальной стороны слова и ее структурированность осознавались давно. Об этом свидетельствует сам факт введения понятия позиции в фонологию. Недаром звуковую сторону слова называют фонетической структурой, а Л. В. Щерба говорит о звуковом слове-типе. На синтагматическую целостность слова указывает, в частности, его способность выступать в качестве единицы восприятия речи.
Специальное исследование [15] подтвердило структурированность звуковой стороны слова и раскрыло природу ее целостности. Оказалось, что, вопреки утвердившимся представлениям, синтагматическая целостность слова обеспечивается не одними лишь суперсегментными средствами (такими, как ударение или сингармонизм). В создании синтагматической целостности слова участвуют и сегментные единицы. Вряд ли можно согласиться с тем, что только «звуки позиционно связаны», тогда как «фонематические единицы являются свободными компонентами фонетического контекста, их появление не определяется позицией» [16, с. 17]: даже если под позицией понимать исключительно фонетические условия, то следует иметь в виду, что в чистом виде, без каких-либо грамматических и лексических ограничений, фонетические позиции не существуют. Если обратиться к фонемному составу слова, то и тогда за видимой дискретностью материальной стороны слова одновременно обнаруживается некое единство взаимосвязанных элементов, обеспечивающее структурную глобальность и непрерывность слова. (Отсюда относительный характер противоположения сегментных характеристик слова суперсегментным: сегментная структура слова, характеризуя его как целостность, в этом смысле тоже «суперсегментна».) Указанная непрерывность проявляется, в частности, в тенденции к построению сегментной стороны слова по восходящей (восходяще-нисходящей) звучности. Структурированность сегментной стороны слова, обусловливающая ее единство и целостность, выражается в корреляции между степенью активности отдельных фонем и фонемных классов в той или иной позиции, с одной стороны, и фонетическими и, что особенно важно в данном случае, морфолого-синтаксическими свойствами позиций — с другой. В результате составляющие слово сегментные единицы — фонемы — оказываются не только-в тесной зависимости друг от друга, но и в подчиненном положении по. отношению к сегментной организации слова в целом. Таким образом. между отдельными сегментными единицами и сегментной организацией слова обнаруживаются отношения части и целого, а это значит, что как и любой другой целостный материальный объект, звуковая структура слова представляет собой единство прерывности и непрерывности.
5. Говоря о структурированности материальной стороны слова, следует особо подчеркнуть ее сложный, иерархический характер. Он проявляется не только в сосуществовании в слове сегментной и суперсегментной, консонантной и вокалической структур, хотя и взаимосвязанных, но функционально разграниченных и поэтому обладающих в то же время относительной самостоятельностью и автономностью. Содержательной структурации слова соответствует материальная его структурация, ограничивающая произвольность звуковой стороны слова нее связи со значением.
Впечатление произвольности материальной стороны слова в значительной мере обусловлено тем, что вопрос о характере отношений между значением и звучанием слова, как правило, решается применительно к отдельно взятому слову. При этом имеется в виду индивидуальное лексическое значение слова и не учитывается иерархическая структура его смыслового содержания, совмещающего значения разной степени обобщенности в соответствии с различными по объему и степени обобщенности группировками, классами слов, в которые входит данное слово [9, 10]. Если учесть,. что «...устойчивыми и наиболее общими по сравнению с индивидуальным значением слова являются те категориально-обобщенные признаки, которые слова получают в данной системе языка, входя в различные по объему и степени обобщенности группировки» [9, с. 68], то решение вопроса о характере связи между звучанием и значением слова невозможно без анализа средств выражения категориально-обобщенных значений, без выявления фонетических различий между семиологическими, лексико-семантическими и грамматическими группировками слов. Характер и степень этих различий, естественно, зависят от типологических свойств языка, в частности от степени развитости морфологии, от соотношения значащих языковых единиц друг с другом.
6. В языках, четко разграничивающих морфему и слово, во-первых, и разные типы морфем, во-вторых, два наиболее крупных разряда словесных знаков — полнозначные и служебные слова, подобно знаменательным и служебным морфемам, различаются и фонетически. Это различие следует отнести прежде всего за счет того, что полнозначное (знаменательные) слова выполняют номинативную и сигнификативную функции, а служебные лишены этих функций и, обладая относительным и в высшей степени обобщенным значением, требуют для своего выражения меньше звуковых средств. В результате служебные слова, во всяком случае первообразные, в среднем короче полнозначных, уступая им по числу слогов, фонем и реализуемых фонемных сочетаний. Например, в немецком языке «...корневые слоги, образующие служебные слова, оказываются, как правило, более легкими и более открытыми, чем корневые слоги знаменательных слов» [17, с. 183].
Существенное значение имеет также то обстоятельство, что полнозначное слово в отличие от служебного способно составить потенциальный минимум высказывания. В связи с тем, что высказывание не может быть меньше минимальной произносительной единицы — слога, причем в акцентных языках типа русского — непременно ударного слога, полнозначное слово в противоположность служебному всегда имеет слоговую форму и получает самостоятельное просодическое оформление. Для служебного слова и то, и другое необязательно, поскольку служебное слово, примыкая к полнозначному в качестве проклитики или энклитики, образует вместе с ним одно фонетическое слово. Так, в русском языке первообразные предлоги даже в тех случаях, когда они имеют слоговую форму, фонетически несамостоятельны во всех отношениях: акцентном, слоговом и звуковом (ср.: сад отца [ ] и над отцом [ ]).
Аналогичные различия наблюдаются между знаменательными морфемами, с одной стороны, и служебными (в первую очередь словоизменительными) — с другой. В знаменательных морфемах используется весь наличный состав фонем, в служебных он обычно ограничен. Знаменательные морфемы отличают от служебных большая длина и большая свобода комбинаторики фонем, ибо «выражение абстрактных отношений требует значительно меньшего количества звуков, чем выражение предметных значений» [18, с. 299]. Потенциально способные служить экспонентом слова, знаменательные морфемы тяготеют к слоговой форме и просодической самостоятельности (выделенности).
В системе языка полнозначное слово обладает двоякой соотнесенностью. Как «синтаксический атом» оно соотносится с предложением, как определенный тип связи морфем — с морфемой. Соответственно в звуковой форме полнозначного слова, и в частности в его консонантной структуре, совмещаются признаки, характеризующие его с внешней стороны как синтаксически неделимое целое, а с внутренней — как морфологическую единицу, которая может быть и членимой. Так, восходящая звучность характеризует полнозначное слово в первую очередь как минимальное высказывание, а степень дифференциации позиций в консонантной структуре полнозначного слова отражает его морфемное строение. Но поскольку синтаксические признаки слова слиты с морфологическими, то и реализация тенденции к восходящей звучности теснейшим образом связана с морфологической структурой слова. Степень дифференциации позиций в консонантной структуре слова обусловливается не только его морфемным строением, но и степенью синтаксической самостоятельности (потенциальной изолируемости) и закрепленности слова за определенной позицией в высказывании в соответствии с первичной (по Е. Куриловичу) синтаксической функцией [15].
Отражение синтаксических и морфологических свойств слова обнаруживается и в его суперсегментной организации. В некоторых агглютинативных языках слово как морфологическая единица организуется с помощью сингармонизма, а как синтаксическая единица — с помощью фиксированного ударения [19]. В русском языке слово как «синтаксический атом» характеризуется определенной степенью ударности и той или иной ритмической структурой. Слово как морфологическая единица характеризуется определенным типом морфемного ударения. Тип ударения в случае производности слова зависит от его словообразовательной структуры, и прежде всего от ступени мотивированности, задающей акцентные свойства производящей базы и форманта. Благодаря подвижности акцентного соотношения основы и окончания морфологизованное (по И.А. Бодуэну де Куртенэ) ударение оказывается одновременно и синтактизованным: соотнесенная со словоизменительной акцентная парадигма служит дополнительным средством выражения синтаксических соотношений.
Таким образом, звуковая форма слова оказывается единством внешнего и внутреннего (Ср.: «Как способ связи элементов содержания форма есть нечто внутреннее... Как способ связи данного содержания с содержанием других вещей форма есть нечто внешнее» [20, с. 128].
7. При дальнейшем разбиении основного типа полнозначных слов, а .именно характеризующих словесных знаков (нарицательных), на предметные и признаковые (предикатные) имена и соответственно на части речи в фонетической структуре слова обнаруживаются признаки, указывающие на принадлежность слова к определенной части речи. И здесь, как и при разграничении полнозначных и служебных слов, существенное значение имеют номинативная «ценность» слова и его функциональные свойства. То обстоятельство, что глаголы и имена прилагательные, выражая отношения и признаки предметов, обладают более относительным номинативным значением, чем имена существительные, и уступают последним в отношении номинативной «ценности», находит свое выражение в фонемно-слоговой структуре морфов, в частоте и характере морфонологических чередований фонем, в суперсегментной организации слова. Как показал анализ имен существительных и глаголов [21], различия в фонемно-слоговой структуре именных и глагольных словоформ могут касаться инвентаря используемых фонем, дистрибуции и комбинаторных возможностей фонем и фонемных классов, степени дифференциации позиций внутри морфов, типов слогов и их дистрибуции, длины морфов и словоформ в слогах и фонемах, соотношения слоговых и морфных границ, степени автономности фонемы и слога по отношению к морфеме. Так или иначе эти различия восходят к различиям функционально-семантическим и грамматическим. С одной стороны, выполнение основной для существительных номинативной функции требует большего набора звуковых средств, большего инвентаря фонем и слогов, более свободной их комбинаторики в корнях и словообразовательных морфемах, чем выражение закрепленной за глаголами предикативной функции, ибо предметный мир неизмеримо многообразнее и многочисленнее фиксируемых в языке отношений. Поэтому, например, в русском языке корни существительных отличаются от глагольных большей длиной, а в словообразовательных аффиксах существительных используется наибольшее число фонем сравнительно с остальными частями речи. С другой стороны, различия в длине именных и глагольных морфем тесно связаны с различиями в общей сложности слова. Чем выше синтетичность словоформ, чем чаще морфы выступают в связанном виде и оказываются в серединной позиции, тем они короче, тем чаще слог рассекается морфными стыками и тем слабее дифференциация позиций внутри морфа. В более синтетичных глагольных словоформах корни менее самостоятельны в семантико-синтаксическом отношении и, как правило, выступают в связанном виде в обрамлении аффиксов. Поэтому в среднем они короче именных. Поэтому фонетические позиции в составе глагольных корней дифференцируются слабее, чем в именых [22, с. 88]. Поэтому и морфонологические чередования фонем свойственны в первую очередь глаголу. Отличаясь большей сложностью в плане содержания, особенно в области грамматических значений, глагол превосходит имя и по числу альтернационных рядов, и по их длине, и по количеству альтернационных парадигм. В результате в глаголах чаще, чем в именах, функция выражения грамматических значений ложится не только на флексию, но и на основу. Отсюда не столь четкое, как в имени, функциональное и формальное разграничение знаменательных и служебных морфем в глагольном слове, в чем также проявляется большая грамматичность и фузионность глагола как носителя предикативной функции [23, с. 351—352].
Сегментные различия между частями речи во многих языках подкрепляются суперсегментными средствами. Так, в языках со словесным ударением, например в русском, акцентные различия между частями речи, могут касаться используемых ритмических структур и акцентных схем,, преобладающих типов морфемного ударения, характера акцентных противопоставлений и закрепленных за ними функций, более или менее четкой соотнесенности акцентной структуры слова с морфологической, степени устойчивости словесного ударения вЪ фразе и т. п. [21]. В частности, господствующее в русском языке неподвижное ударение на основе в существительных встречается чаще, чем в глаголах. При этом для существительных более характерно выделение корня, для глаголов — суффикса.. Эти и другие акцентные расхождения между существительными и глаголами, по всей вероятности, имеют функциональную природу. В соответствии с основной — номинативной — функцией существительных субстантивный корень как носитель вещественного значения обладает большей семантико-синтаксической самостоятельностью, чем глагольный Отсюда акцентная активность субстантивного корня. Отсюда, в свою очередь, и большая унифицированность и стабильность ударения существительных, а именно — меньшее число активно используемых акцентных схем, меньшая нагрузка подвижного ударения. Акцентные особенности глаголов: увеличение числа акцентных схем, повышение частоты аффиксального и подвижного ударения, усиление противопоставленности полупарадигм — служат выполнению предикативной функции.
Группировки слов в составе частей речи с фонетической точки зрения еще менее изучены. Однако отдельные факты и наблюдения, отмеченные разными исследователями, говорят о возможности фонетической дифференциации и более дробных классов слов, нежели части речи. Согласно этим данным, в русском языке, например, как будто бы существует тенденция к акцентному разграничению имен существительных, различающихся по признакам «конкретный — абстрактный» [24, с. 129; 25, с. 46, 72, 74, 109, 122], «одушевленный — неодушевленный» [26, с. 6, 16—17, 23—24], «исчисляемый — неисчисляемый» [27]. По данным работы И. А. Федюниной, выполняемой на кафедре общего языкознания Университета дружбы народов им. П. Лумумбы, акцентная дифференциация членов синонимического ряда зависит от того, в какую семантическую группировку он входит. Синонимические ряды абстрактных и конкретных, одушевленных и неодушевленных существительных, наименований лиц и не-лиц, исчисляемых и неисчисляемых различаются по характеру использования акцентных средств. Наконец, имеется вполне определенная закрепленность одних схем подвижного ударения за существительными женского рода, других — за существительными мужского и среднего рода [28, с. 136—141].
8. Расхождения в звуковой форме различных классов слов, касаясь самых разных аспектов фонетической структуры слова, свидетельствуют о ее целостности, глобальности, с одной стороны, и о категориальн о м характере связи между звучанием и значением слова — с другой. Это заставляет усомниться в справедливости положения о том, что «разный характер строения знака и его означаемого, а именно отсутствие соответствий в составе означаемого элементам знака (отдельным звукам) в свою очередь подтверждает отсутствие мотивированной связи между знаком и означаемым» [7, с. 138]. Знак (в рассматриваемой концепции это односторонняя сущность) хотя и может быть разложен на дискретные единицы, но, как и означаемое, имеет глобальное строение и иерархическую структуру. Соответствия в составе означаемого — значения — отдельным звукам как элементам знака действительно отсутствуют. Однако этого нельзя сказать о соотношении между означаемым и знаком, между значением и звучанием слова в целом. Во всяком случае типы знаков (номемы) дифференцируются достаточно четко именно в соответствии с типами означаемых. По-видимому, можно утверждать, что произвольной (да и то относительно) является только форма выражения индивидуального лексического значения слова в соответствии с произвольностью, условностью закрепления какого-либо названия именно за данным предметом, а не за каким-либо другим. Закрепленность же данного названия за предметом, а не за признаком для каждого данного языка уже не является произвольной, по крайней мере, в тенденции.
Относительный характер произвольности выражения индивидуального лексического значения вытекает из системных свойств языка. Индивидуальное лексическое значение неотделимо от более общих «классных» значений. Основной носитель лексического значения — консонантная структура слова. Но она содержит информацию и о грамматических' свойствах слова, определяемых его вхождением в различные группировки слов, ив частности его принадлежностью к той или иной части речи. Поэтому отдельные признаки согласных лексикализованы (семасиологизованы, по И. А. Бодуэну де Куртенэ) не в равной степени: одни больше, другие меньше. К первым относятся характеристики согласных по активному действующему органу и способу образования, ко вторым — признаки «шумный — сонант», «глухой — звонкий» и вторичные локальные признаки типа твердости — мягкости в русском языке (на морфологизацию различий русских согласных по твердости — мягкости указывал еще И.А. Бодуэн де Куртенэ). Вокалическая структура слова отличается от консонантной большей избирательностью, большими ограничениями, что выражается в активном использовании одних гласных в ущерб другим. Тем самым снижается информационная нагрузка и ограничиваются словоразличительные возможности гласных. Во многих случаях роль гласных сводится лишь к созданию некоего базового фона для развертывания семантически нагруженных консонантных различий, с одной стороны, и цементирующих слово просодических различий — с другой. Поскольку реляционные грамматические значения требуют для своей реализации более или менее длинного линейного ряда, то для их выражения лучше подходят суперсегментные средства, характеризующие этот ряд как целое. Не случайно интонация и ударение причисляются к грамматическим способам. Соответственно среди сегментных единиц в грамматической функции предпочтительнее оказываются гласные, которые «...представляют в большинстве случаев длительные состояния» [29, с. 386] и являются основными носителями просодической информации. Лексическая ущербность гласных благоприятствует их специализации — более или менее развитой — на выражении грамматических значений слова.
Функциональные различия между согласными и гласными отчетливо прослеживаются и в тех изменениях, которые претерпевает в истории языков фонемный состав морфем и слов. Вряд л и случайно, что изменения звукового состава морфем и слов касаются прежде всего гласных. Так, «...лишь немногие слова современного немецкого языка имеют ту же огласовку, что и в древневерхненемецком» [30, с. 158]. Тот факт, что стимулом к изменению огласовки, в частности в результате редукции гласных, послужило развитие грамматического строя немецкого языка, говорит о связи гласных именно с выражением грамматических значений в первую очередь [30, с. 19, 122—126, 157—158]. Лексическая нагрузка согласных объясняет «...сравнительно большую устойчивость консонантного состава слов по сравнению с составом гласных» [30, с. 180—181], вследствие чего в современном немецком языке «согласные фонемы сохранились в словах и морфемах почти полностью в том же составе, в каком мы застаем их в древневерхненемецком» [30, с. 162].
О роли семантического фактора, и в частности лексической нагрузки согласных, в исторической устойчивости консонантного состава слов говорят и установленные Б.А. Серебренниковым импликации, в соответствии с которыми «согласные, относящиеся к корню слова, более устойчивы, чем согласные, входящие в состав суффиксов» (судя по примерам, и других служебных морфем) [18, с. 289], но и в них чаще всего «ассимиляции могут подвергаться согласные, совершенно утратившие значение» [18, с. 333].
Лексикализация одних фонематических противоположений и грамматикализация других, очевидно, не случайна и, отражая стратификацию фонологических и семантических различий в языковом развитии, указывает на их взаимосвязь: первичности лексических значений по отношению к грамматическим соответствует первичность консонантных противоположений по отношению к вокалическим [31, с. 255—256] и, далее, первичность локальных консонантных различий по отношению к различиям по способу образования.
Относительный характер произвольности выражения индивидуального лексического значения слова проявляется и в его суперсегментной организации и в алломорфном варьировании корня (основы). О системно обусловленной связи лексической семантики с акцентуацией свидетельствует, в частности, анализ на материале русского языка исходных («немотивированных») и производных («мотивированных») слов различных ступеней словообразования, равно как и словообразовательных цепочек в целом.
Между семантическими и фонетическими характеристиками членов словообразовательной цепочки имеется явный параллелизм. Непроизводные слова наименее однородны и типизированы не только в семантическом отношении [21, с. 122], но и в акцентном. На исходной ступени развита полисемия и представлено наибольшее число акцентых схем. С повышением ступени словообразования уменьшается и количество лексических значений слова [33, с. 40—41], и число используемых акцентных схем, так что на высоких ступенях безраздельно господствует одна схема — постоянное ударение на основе [21, с. 62—68], причем чаще всего не на словообразовательном форманте, а на производящей базе. Одновременно ограничивается чередование морфов в словоизменительной парадигме. Например, в словообразовательной цепочке вести → водить → проводить → выпроводить → выпроваживать на исходной ступени корневая морфема представлена шестью алломорфами [в'ид] (вед ), [в'ид'] (ведёшь), [в'о] (вёл), [в'и] (велá), [в'ет] (вéдший), [в'ис'] (вестú); на I и II ступенях— тремя [вAж] (вож ), [вод'] (вόдишь), [вAд'] (водúл); на III — двумя [въж] (выпровожу), [въд'] (выпроводишь); на IV — одним [важ]. Таким образом, в тенденции складывается следующая вполне определенная корреляция: многозначность исходных слов — неоднородность акцентуации слов и словоформ, полиморфизм корня/основы в словоизменительной парадигме; однозначность производных слов высоких ступеней словообразования — однородность акцентуации, мономорфизм корня/основы. Соответственно «немотивированные» исходные слова являются основной сферой действия фузионных тенденций. В производных словах, особенно высоких ступеней словообразования (третьей, четвертой и выше), нередко грамматикализованных, усиливаются агглютинативные тенденции. Очевидно, в случае многозначности более актуально фонетическое противопоставление как слов, так и отдельных словоформ. Необходимость фонетического разграничения слов и словоформ на исходной ступени и, в частности, повышение здесь слово- и форморазличительной нагрузки ударения могут быть объяснены функционально — большей свободой употребления исходных, простых слов сравнительно с производными [34, с. 374]. Исторически акцентное разграничение словоформ, видимо, сопряжено с синтаксической связанностью древнерусских словоформ, когда «...семантика слова еще не вычленилась из семантики словоформы» [35, с. 81] и каждое значение коррелировало с особой грамматической формой.
Ограничение акцентной активности формантной части на высоких ступенях словообразования способствует поддержанию не только непосредственных, но и опосредованных мотивационных отношений между членами словообразовательной цепочки, обеспечивая тем самым ее структурное единство. Это становится вполне очевидным в тех случаях, когда несколько членов словообразовательной цепочки имеют ударение на одной и той же морфеме в пределах производящей базы. Ср.: боль → болéть → болéзнь → болéзненный → болéзненность. Тем же целям служат и обратные чередования: тешить → потешить → потеха → потешный → потешно.
Благодаря не только семантической, но и указанной фонетической корреляции с мотивирующими словами производные слова обладают ярко выраженными индексальными признаками, в особенности на высоких ступенях словообразования, и, как заметила Е.С. Кубрякова, способны выполнять функции, свойственные заместительно-указательным знакам: дейктическую, анафорическую, препаративную [36, с. 67—68].
Звуковая организация простых (непроизводных) слов также не является произвольной. В частности, многообразие акцентных схем на исходной ступени не означает еще произвольности их употребления. Корреляция между семантическими и акцентными характеристиками слова выражается уже в том, что «...при разных значениях одного слова или в паре омонимов, связанных прямой семантической связью, выступает одна и та же акцентуация» [27, с. 101]. Следовательно, как в случае полисемии, так я в случае омонимии единство акцентуации указывает на определенное семантическое единство. И, что особенно важно, сам тип акцентуации связан с лексическим значением слова, в том числе и непроизводного, а именно «...акцентуация слова определяется его основным значением... Например, слова стол, ёрш сохраняют флексионное ударение и в значениях неисчисляемого типа (соответственно „диета", „определенный напиток"); слово сыр сохраняет наоснόвное ударение ед. числа и в значении „определенного вида кусок сыра"» [27, с. 95—96]. Зависимость акцентуации от категориальной отнесенности основного значения слова, отражая отношения семантической производности, связывающие лексико-семантические варианты многозначного слова в целостное иерархически организованное единство, исключает произвольность акцентной структуры слова (как производного, так и непроизводного).
Фонематическая структура непроизводного слова, даже если оно совпадает в своих звуковых границах с корневой морфемой, тоже не является произвольной. Она отражает как степень синтаксической самостоятельности и закрепленности слова за определенной фразовой позицией, так и морфологическую структуру полнозначного слова, характерную для данного языка вообще и для данной части речи в частности. Иными словами, функционирование сегментных единиц, прежде всего согласных, в той или иной позиции корневого слова зависит от соотношения значащих единиц (морфемы, слова, предложения-высказывания) и вскрывает потенциальную валентность корня и слова в данном языке. В позициях потенциального словесного стыка, потенциального морфемного стыка и внутри морфемы, в краевых и внутренних позициях высказывания согласные распределяются по-разному. Имеется диаграммное соответствие между консонантной структурой простого (корневого) слова и канонической морфологической структурой слова в данном языке. Таким образом, простое слово, выступая в качестве производящего и мотивирующего по отношению к производным однокорневым словам, само оказывается системно мотивированным, производным в своей фонетической организации, которая характеризует его как составной элемент системы [15].
Последнее в равной мере относится и к значению простого слова, также коррелирующему со значениями однокорневых производных слов. Очевидно, например, что нейтральность, немаркированность значения олова дом по признаку размера устанавливается путем соотнесенности с производными словами, имеющими уменьшительное или увеличительное значение: домик, домишко, домище, домина и т. п. Принимая во внимание парадигматические и синтагматические связи простого слова, трудно согласиться с утверждением об отсутствии смысловой референции простого слова с «миром слов» [37, с. 90]. В своих структурных аспектах (синтагматическом и парадигматическом) значение любого слова — как производного, так и непроизводного — является системно мотивированным. Следовательно, и в плане выражения, и в плане содержания простое слово связано со своими дериватами. Налицо не односторонняя — от простого слова к производному, а обоюдная связь между простыми и производными словами и соответственно структурное ограничение произвольности простого слова в обоих планах.
9. Как член определенной языковой системы любое слово — и простое, и производное — содержит в своей звуковой стороне индексальные признаки, которые отсылают его именно к данному языку1 и к данному классу слов, объединенных общими функциионально-семантическими и грамматическими свойствами. Индексальные признаки, в свою очередь, неотделимы от иконических признаков диаграммного характера, отражающих тесное взаимодействие двух планов членораздельности в системе языка в целом и на лексическом уровне в частности. В результате звуковая сторона слова как члена языковой системы совмещает в себе наряду с символическими признаками признаки иконические и индексальные, а это ограничивает ее произвольность (ср. [4, с. 115]).
---------------------
1 На это неоднократно указывал Н. С. Трубецкой, считавший «рамочными» фонологическими единицами значащие единицы языка — морфему и слово: «В каждом языке фонемы сочетаются по специфическим для данного языка законам» [28, с. 274, см. также с. 279, 284].
--------------------
В свете указанных выше данных признание того факта, что «произвольность знака и произвольность связи знака и означаемого ...по-разному реализуются в языках различных типов» [7, с. 135], ставит под сомнение как "исходный тезис о произвольности знака, ибо тип произвольности оказывается системно мотивированным, так и определение звуковой стороны морфемы и слова в качестве системнонейтрального свойства. Определяя язык как систему знаков, т.е. «...материальных предметов (звуков), наделенных свойством обозначать что-то, существующее вне их самих» [7, с. 10], В. М. Солнцев вместе с тем считает, что «...системообразующие свойства и морфем и слов (формирующие соответственно и систему морфем и систему слов) определяются их значениями, но не звучаниями, поскольку язык является вторичной материальной, или знаковой, системой. Звуковая сторона и морфем и слов и ее особенности являются в принципе системно-нейтральными по отношению к образуемым ими системам. И морфема и слово как двусторонние единицы языка являются тем, чем они являются, именно благодаря своим значениям» [7, с. 191]. Принять определение материально-субстанциональных свойств языковых знако как системно-нейтральных значит согласиться с исключением из понятия системы ее субстанции. Этому, помимо общетеоретических соображений, высказанных Г.П. Мельниковым [38], мешает ряд обстоятельств. Во-первых, материальная природа языкового знака отнюдь не безразлична, ибо она связана с самой сущностью языка как социального явления [40]. В этом смысле звуковая материя языковых знаков является системообразующим свойством. Во-вторых, звуковая сторона морфемы и слова может быть образована только звуковыми средствами данного языка. Их инвентарь и способ комбинирования в той или другой степени сопряжен со структурой данной языковой системы как целостности. В-третьих, звуковая сторона морфем и слов регулируется синтагматическими и парадигматическими отношениями в рамках соответствующего уровня. Отсюда мотивированность отношений между означающими [3, с. 37]. В-четвертых, звуковая сторона морфем и слов зависит от особенностей конститутивных отношений между значащими единицами различных рангов в данном языке, т.е. от соотношения друг с другом морфемы, слова и предложения, от способности морфемы составить потенциальный минимум слова, а слова — потенциальный минимум высказывания, от того, насколько разграничены знаменательные и служебные слова и морфемы. Соответственно и фонемы конституируют морфему не как некий автономный элемент, а как составную часть словесного целого, обладающего определенными синтаксическими функциями и значением. В-пятых, звуковая сторона морфем и слов вполне определенным и специфическим для каждого языка способом соотнесена с их значениями. Иначе звучания вряд ли могли бы указывать на определенные значения.
Звучания и значения существуют в тесной взаимосвязи друг с другом. Между ними имеется определенное соответствие. Категориальный характер этого соответствия и его регулярность говорят о единстве звуковой формы и формы содержания двусто-ронних языковых единиц. И слова различных классов, и морфемы различных типов, раз-личаясь по своему значению, различаются и в звуковом отношении. И хотя в единстве звучания и значения двусторонних единиц языка, как и в любом другом единстве формы и содержания, содержательной стороне принадлежит ведущая роль, морфема и слово «являются тем, чем они являются», благодаря не только своим значениям, но и своим звучаниям, а точнее, благодаря единству значения и звучания, проявля-ющемуся в соотнесенности семантической структурации с фонетической.

                ЛИТЕРАТУРА

1. Моррис Ч. У. Основания теории знаков.— В кн.: Семиотика. М., 1983.
2. Панфилов В.3. Гносеологические аспекты философских проблем языкознания. М., 1982.
3. Гамкрелидзе Т. В. К проблеме «произвольности» языкового знака.— ВЯ, 1972, № 6.
-------------------------------
Источник: Вопросы языкознания. 1986. № 5. С. 55-65.



Понравилось? Поделитесь хорошей ссылкой в социальных сетях:



Новости
25 мая 2016
Тодосийчук, А. В. Науке нужны кадры и спрос на инновации

О финансировании науки

подробнее

06 мая 2016
Арест, Михаил. Проблемы математического образования 21 века

Вызовы нового времени и математика в школе

подробнее

26 апреля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения. Окончание

Окончание трактата Яна Амоса Коменского «Матетика»

подробнее

17 февраля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения

Деятельность учения сопровождает деятельность преподавания, и работе учителя соответствует работа учеников. Теоретически и практически это впервые показал Ян Амос Коменский, развивавший МАТЕТИКУ, науку учения, наряду с ДИДАКТИКОЙ, наукой преподавания.  
 
Трактат Коменского «Матетика, то есть наука учения» недавно был переведён на русский язык под редакцией академика РАН и РАО Алексея Львовича Семёнова.

подробнее

17 января 2016
И. М. Фейгенберг. Пути-дороги

Автобиографическая статья выдающегося психолога и педагога Иосифа Моисеевича Фейгенберга (1922-2016)

подробнее

Все новости

Подписка на новости сайта:



Читать в Яндекс.Ленте

Читать в Google Reader


Найдите нас в соцсетях
Facebook
ВКонтакте
Twitter