Бим-Бад Борис Михайлович

Официальный сайт

Много многознаек не имеют разума. Надо стремиться не к многознанию, а к многомыслию.

Демокрит

Геворкян Г. А. О проблеме понимания

Автор: Г. А. Геворкян

О проблеме понимания

Г. А. ГЕВОРКЯН

Ряд обстоятельств побуждает сегодня интерес к проблеме понимания. В собственном смысле эта проблема — часть задачи возможно полного описания человеческого мышления и познания, одним из компонентов которых является понимание. Такое описание представляет теоретический интерес для логики, психологии и теории познания. Оно необходимо и в целях эвристического моделирования, следовательно, может иметь и практически-прикладное значение. В значительной мере интерес к проблеме понимания поддерживают социологические и культурологические концепции, утверждающие в различных формах существенную специфичность исторического познания по сравнению со сложившимся в Новое время научным познанием с присущими ему формами экспериментирования и теоретизирования. Понимание выдвигается в них в качестве адекватного способа постижения исторического бытия в отличие от научного — «натуралистического», «механистического», «аналитического», «детерминистического» описания и объяснения общества. Оно считается подходящим, если не единственным, способом проникновения в другие культурные эпохи и «чужие» социально-культурные общности, усмотрения их неповторимого своеобразия, не воспроизводимого в понятийных системах теоретического познания.
В последние годы социологически-культурологический аспект специфичности социально-культурных образований пополнился аспектами гносеологическим и логико-методологическим, когда выросшее из критики логико-эмпиристической концепции научного знания историческое направление логики и методологии науки сделало предметом детальных обсуждений и дискуссий проблему рациональности, проблему возможности иных форм рациональности. И, наконец, вся эта проблематика получает неожиданное продолжение в области построения искусственных языков науки, способных не только представлять структуру наших знаний (теорий), но и, подобно естественным языкам, описать сами эти знания (факты) и служить средством их сообщения, в частности в области проектирования языков и систем космической связи с «внеземным разумом»1, с тем чтобы передать с их помощью сведения о земной цивилизации и знания, которыми она обладает, в уверенности, что эта информация будет воспринята и понята; ведь и здесь понимание сообщения, усмотрение его смысла является непременным предшествующим условием ведения диалога, обсуждения проблем, решения задач, взаимопонимания.
Имеется довольно богатая литература по анализу и критике философско-исторических и культурологических концепций существенной специфичности исторического знания2, но только вся совокупность отмеченных выше обстоятельств привела к осознанию необходимости положительного рассмотрения понимания как самостоятельной проблемы логики, психологии и теории познания3.
Можно отметить три основных словарных значения «понимания»: 1) постижение смысла, например, «понимание чужой речи», «понимание математической задачи»; 2) обладание знанием (чаще всего о чем-нибудь, ранее неизвестном), уразумение, например, «понимание законов природы», «понимание мотивов поведения»; 3) то или иное толкование, например, «материалистическое понимание истории». В определенных контекстах употребления «понимания» эти значения могут значительно отходить друг от друга, и не случайно, что в некоторых языках для каждого из указанных случаев употребления отдается предпочтение только одному из синонимов «понимания», имеющихся в этом языке. В дальнейшем мы будем иметь в виду первое, основное значение — понимание как постижение смысла; нам представляется, что и в перечисленных обстоятельствах именно в этом значении «понимание» представляет проблему. В данном случае мы коснемся понимания языкового сообщения, имея в виду естественный язык, но все те соображения, которые будут здесь высказаны, могут быть легко обобщены на случай языка как знаковой системы вообще.
Понимание языкового сообщения предполагает два непременных предварительных условия — знание (усмотрение) структуры языка, его грамматического строя, и знание (усмотрение) смысла слов и словосочетаний. Кажется очевидным, что при выполнении этих условий языковое сообщение может быть понято и соответственно переведено на другой язык. В переводимости языкового сообщения с одного языка на другой проявляется возможность объективации заключенного в нем содержания и возможность его воплощения в различных языковых структурах. Но те же два условия содержат в себе моменты, характеризующие такую специфичность отдельных языков, которая служила основанием для концепций принципиальной несоизмеримости языков.
В случае грамматического строя языка эта специфичность усматривается в чем-то ином, чем просто различие грамматических структур самих по себе. В этом случае предполагается, что различные языки существенным образом отличаются друг от друга по семантике грамматических категорий. Исходным здесь является то положение, что грамматический строй языка не представляет собой некоторой внешней формы, накладываемой на содержание; грамматические структуры сами оказываются значимыми, осмысленными структурами и соотносимыми с внеязыковыми (внеграмматическими) реалиями. Так, например, грамматическая категория «часть речи», точнее говоря, распределенность слов языка по частям речи, предполагает вполне определенную классификацию явлений отражаемого человеческим сознанием мира: предметы, свойства, действия, способы действия и т. п. Или же, например, временные формы глагола соотносимы с реальным временем, вернее, с определенными представлениями о времени. Это явление отмечено, хотя и по-разному описано, в различных лингвистических концепциях. Для описания этого явления вводится понятие грамматического значения наряду с лексическим значением. «Одно из важных отличий грамматического значения от значения лексического заключается в том, что первое соотносится с логическими понятиями, но не соотносится непосредственно с предметами реальной действительности, тогда как второе всегда имеет и ту и другую соотнесенность... В грамматическом значении... то же слово «дерево» как имя существительное осмысляется нами прежде всего в своем категориальном значении предметности в отличие, например, от значения качественности (имена прилагательные, действия или состояния (глаголы) и т. д.)»4.
Итак, грамматический строй языка соотносится с системой категорий, называемых Р. А. Будаговым «логическими», то есть воплощающими в себе самые общие, «родовые» представления о действительности. Воистину, «выделить части речи было бы невозможно, если бы наше мышление не различало таких, например, категорий, как предметность, движение, состояние, качество, отношение и т. д. В этом смысле можно утверждать, что грамматические категории всегда взаимодействуют с категориями логики, возникающими в процессе познания действительности»5. Именно осмысленность грамматического строя языка, заключающаяся в этой отнесенности грамматических структур к категориальной структуре мира, построенной сознанием исторически, и отличает грамматику естественных языков от искусственных знаковых построений.
Для обозначения внеграмматических обобщенных представлений, соотносимых с грамматическими структурами, некоторые языковеды (Есперсен, Мещанинов) предложили термин «понятийные категории»6. К их числу они относят, помимо упомянутых выше категорий (предметы, свойства, действия, способы действия), также категории, воздействия, предметы воздействия, средства, принадлежности и др., через которые происходит осмысление грамматических категорий, и поэтому они употребляются при описании этих последних. Более того, дефиниция грамматических понятий и категорий очень часто не может обходиться без прямой ссылки на них. Семантические понятийные категории выражают всеобщие свойства, стороны, отношения познанной человеком действительности и одновременно отношение человека к ним (время, пространство, предмет, движение, причина и следствие и т. п.). Воистину, это есть систематическое знание о мире, а также вполне определенное расчленение (анализ) и упорядочение (классификация) мира. Или же, с иной точки обозрения, система этих категорий представляет собой очень общую схему, сеть, налагаемую нашим мышлением на мир; с этой точки зрения она уже характеризует и структуру нашего мышления. Не подлежит сомнению, что в различии языков находят выражение и особенности расчленения и упорядочения мира их носителями — народами разных исторических эпох и разного исторического жизненного опыта. Эти особенности, будучи незначительными и даже незаметными в пределах одной культуры и одной эпохи, могут оказаться весьма значительными для разных культур и эпох, для различных миров. (Излишне напоминать, что это обстоятельство не должно быть абсолютизировано, доведено до «несоизмеримости», «неповторимости» языков и культур. Об этом уже так много написано, хотя все существенное было сказано еще первыми критиками концепции Уорфа. Теперь же, видимо, полезно напомнить о большом познавательном значении категории «языковое мышление».)
Однако, если особенности расчленения и упорядочения мира в системе семантических понятийных категорий могут оказаться незначительными в пределах одной эпохи и одной культуры, то различие языков в большей степени проявляется именно в том соотношении, которое «установлено» в них между двумя разрядами категорий. На первый взгляд кажется ясным, что между грамматическим строем языка и семантическими «понятийными категориями» существует одно, однозначное соответствие. А именно, кажется, что, например, грамматическое время, в особенности временные формы глагола, соответствуют представлениям о времени и, наоборот, каждому подразделению времени (прошлое, настоящее, будущее время; время, непосредственно предшествующее или следующее; далекое время; время, когда присутствовал или отсутствовал говорящий или слушающий, и т. д. и т. п.) соответствует своя собственная грамматическая форма. Языковедами и грамматиками, однако, давно уже показано, что языковые (грамматические) формы и наши представления по своему строению соотносятся не по такой упрощенной схеме. Одна и та же грамматическая форма может выразить различные представления (иметь различную семантику), а различные формы—одно и то же представление и т. д., и это соотношение совершенно уникально для каждого отдельного языка.
Отождествление грамматического строя языка с системой семантических «понятийных категорий» присуще неявным образом концепциям существенной несоизмеримости языков, существенной специфичности мышления и культуры народов различных эпох и различного исторического опыта.
 
*     *     *
 
Второе непременное предварительное условие для понимания языкового сообщения — это знание (усмотрение) смысла слов и словосочетаний. И действительно, сообщения «При соединении магнитного поля к квазиупругой силе добавляется Лоренцова сила», «Монотонная эквивалентность есть монотонное квазиупорядочение, которое также симметрично», «Моя мама добрая» — предложения, ибо удовлетворяют нормам грамматики русского языка, но для их понимания следует знать и смыслы употребленных в них слов. Известно и не нуждается в доказательстве то, что смысл слов каждый раз следует брать в данном языковом контексте, в котором имеет место отдельное, иногда неповторимое, единичное осуществление значения. На этом уровне, который можно назвать уровнем лексического значения, исследователями раскрыты интереснейшие случаи смысловых вариаций слов, словосочетаний, а также целых текстов.
Только один пример. В современной математике вводится понятие такого множества, которое неопределимо однозначно. Названы эти множества основоположником соответствующей теории Л. А. Заде «fuzzy sets»; в русской литературе они известны как «нечеткие множества», а в описаниях часто характеризуются как «расплывчатые множества». Перевод совершенно точный, хотя и термины «fuzzy» и «нечеткий» («расплывчатый») связаны с совершенно разными образами: слово «fuzzy» вызывает образ чего-то пушистого, по краям как бы обрамленного мелкими волосиками, так что эти края нечетко обозначены, слово же «нечеткий» вызывает образ чего-то неясно видимого, а характеристика «расплывчатый» усиливает это представление, вызывая образ чего-то похожего на кляксу, края которой расплылись и потому нечетко, неотчетливо выражены. Замена одного образа другим на уровне лексического значения не мешает точному выражению мысли. Скорее наоборот, такая замена способствует адекватному восприятию мысли членами различных языковых общностей, ибо, если можно так выразиться, в «русском языковом мышлении» образ «пушистого» не ассоциируется с размытостью краев, тогда как «нечеткость» и тем более «расплывчатость» сразу вызывают этот образ. Эти соображения вполне подходящи, когда речь идет о языке математики, в которой, только отталкиваясь от единичности образа, строят аппарат, отвлекающийся от особенностей единичных вещей и их образов. Но это же различие образов может стать важным и даже превратиться в препятствие для понимания языкового сообщения в других контекстах, намеренно предназначенных для того, чтобы вызвать в памяти именно образы и их отношения; скажем, это может быть художественный текст, игра слов, когда нечто, описанное как «fuzzy» в смысле «пушистое», «покрытое волосиками», теперь должно пониматься и как «fuzzy» в смысле «неопределенное», «расплывчатое». Для понимания такого текста нет лучшего способа, чем прочитать этот текст по-английски. Эти соображения заставляют нас признать, что существует не просто различное выражение одной и той же мысли в разных языках7, но что эта самая «одна и та же мысль» оказывается не совсем тождественной для различных языков. Однако ниже мы займемся другим вопросом, а именно, достаточен ли для понимания языкового сообщения этот уровень языкового контекста, уровень лексического значения? Начнем с того, что понимание языкового сообщения следует различить от его признания — признания истинным, убедительным и т. п. Выделение этой последней характеристики означает переход в область логического (как это было и исторически: в чем принудительная сила речи? — с ответа на этот вопрос начиналась история логики). Логические структурные формы, в частности определение и деление понятий и умозаключение, представляют собой определенные правила рассуждения, обеспечивающие его обоснованность и соответственно убедительность. Но не только это. Логические структурные формы вместе с тем выполняют и другую функцию: они одновременно представляют собой схемы, образцы, слепки готового знания, то есть формы, в которых оно отлагается, «застывает», приобретая определенное строение8. Результаты процесса мышления — готовые «фрагменты» знания — в каждом отдельном случае образуют целостные построения, полученные по этим схемам-образцам. А именно, в каждом отдельном случае имеется целостный, структурно организованный «текст», составные части которого связаны друг с другом определениями и делениями понятий, умозаключениями. Такие «фрагменты» знания могут быть различной величины — от отдельных доказательств до целой теории; с формальной точки зрения такой целостностью может обладать и целая область знания. Насколько непрерывна такая целостность — вопрос иной. Нам же важно отметить сам факт наличия такой целостности знания, обусловленной и обеспеченной именно логическими формами.
Логическую структуру готового знания можно было бы назвать логическим типом, или уровнем, организации текста. Эта структура явно предстает в доказательном рассуждении, особенно в научном знании и непосредственно выражена в формальных дисциплинах — чистой математике, математической логике. Каково же положение в описательном рассуждении, соответственно в повествовательном тексте? Организацию такого текста можно проследить, взяв в качестве примеров художественное и научное описания.
Художественное описание, как и всякое творение искусства, неповторимо. Вряд ли кто-либо возьмется указать правила, которые определили бы здесь выбор слов и предложений, переход от одного предложения к другому; здесь неповторимо, единственно и то, что говорится, и то, как говорится. Но художественное описание обладает целостностью, и обеспечивается она не некоторыми общими правилами, схемами, то есть не формально, а содержательно, отражая видение мира данным художником, его мысли и чувства, их «порядок» следования и взаимосвязи. Иной характер носит научное описание. Во-первых, в науке описание дается в вполне определенных (физических, географических и пр.) терминах; описать в науке и означает «перевести» явления на язык данной науки. Во-вторых, научному описанию присуща определенная схема: в каждой области знаний сложился некоторый стандарт описания явлений, описания эксперимента и т. п. В этом смысле можно говорить о наличии здесь не зависимой от конкретного содержания формальной схемы, чем научное описание и отличается от художественного. Но и эта схема остается внешней по отношению к содержанию: скорее, это есть схема классифицирующая, располагающая.
В отличие от схемы описания как типа организации текста, логическая структура не есть всего лишь внешняя форма, налагаемая на содержание. Логические структурные формы хотя также не обусловливают то (не обязывают), что должно быть сказано, но предопределяют обусловленность одного утверждения другим, образуя их имманентную связь. Логические структурные формы, особенно определения и деления понятий, умозаключения, таким образом, сообщают внутреннюю целостность отложившемуся в них содержанию, организуют его в целостные фрагменты, целостные контексты.
Как же сказываются указанные обстоятельства на понимании языкового сообщения? Логическая структура знания, традиционно рассматриваемая как условие доказательности и соответственно убедительности рассуждения, оказывается и условием понимания языкового сообщения, если она рассматривается как схема организации содержания, как логический тип организации текста. И действительно, понимание языкового сообщения — понимание смысла терминов и всего выражения — предполагает вхождение в определенную систему представлений, образующих целостный контекст, в частности в науке — вхождение в ту научную теорию (как целостный фрагмент знания), в контексте которой осмыслены (или, что здесь одно и то же, обоснованы, выведены, определены) эти термины и всё высказывание. Так, первый из приведенных нами примеров — «При соединении магнитного поля к квазиупругой силе добавляется Лоренцова сила» — имеет смысл и может быть понят в рамках теории электромагнетизма, а второй пример — «Монотонная эквивалентность есть монотонное квазиупорядочение, которое также симметрично»— в рамках дисциплины математической логики; смыслы употребленных в этих выражениях слов (терминов) связаны со всей системой понятий данных теорий через определения и деления. Больше того, они осмыслены только в контексте данных теорий, ибо только здесь и только таким образом определенный смысл слов позволяет осмыслять все выражение (например, никакие общелексические отображения относительно слов «квазиупругий», «квазиупорядочение» или же просто относительно слов «упругий» и «упорядочение» нисколько не приближают к пониманию этих выражений).
Кажется, будто эти соображения не распространяются на третий пример — «Моя мама добрая». Но такое впечатление есть результат непосредственности обыденных знаний. В данном выражении слово «добрая», например, понятно, ибо оно осмыслено в контексте каких-то нравственных представлений, если угодно — определено через них, хотя и неявным образом. Так что и в данном случае переход к представлениям, лежащим за языковым выражением, предполагает способы связи мысленных содержаний — логические структуры, правильное применение которых приобретается вместе с усвоением данного языка и языкового мышления. Логические структурные формы как схема организации мысленного содержания относятся ко всякому тексту, а не только к доказательному рассуждению (и соответственно научному знанию). Имеет место другое: логическая организация текста может быть выдвинута на первый план либо же отодвинута, смотря каков характер текста. Язык возник и функционирует для оформления и выражения не просто чистого знания, а всего содержания сознания (истины, добра, красоты и т. п., в объективированной форме — научного, нравственного, художественного сознания и т. п.). Языковые средства «избыточны», они намного богаче и разнообразней, чем можно было бы ожидать, имея в виду задачу сообщения информации о знании. Естественно, что в текстах доказательного рассуждения, в частности в научных текстах, предназначенных собственно для оформления и сообщения знания, к языку предъявляются особые требования: «скупо», «расчетливо» расходовать языковые средства, в наибольшей мере приблизить структуру речи (языкового текста) к логическим формам и к организованной посредством этих форм логической структуре мысленного содержания, с тем чтобы отчетливо были видны и явно прослеживались определения и деления понятий, умозаключения, как и равным образом всё то доказательство, та точка зрения, концепция, теория в целом, ради которой делается данное языковое сообщение. Однако даже в этом случае можно говорить лишь о наиболее возможном приближении языкового выражения к логической структуре, а не о совпадении с ним. Ведь какое бы то ни было изложение точки зрения, концепции, теории не может быть чистым знанием. Оно формируется в контексте индивидуального и общественного сознания и может быть воспринято и понято только в нем. Язык своей «избыточностью», своим богатством и разнообразием приспособлен к этому контексту, вернее, существует в единстве с ним. Далее, эта «избыточность» языка полнее проявляется в текстах, в которых нет задачи приблизить структуру речи к структуре мысленного содержания, организованного посредством логических форм9. На этом уровне в наибольшей мере проявляются индивидуальные особенности языков. Понимание языкового сообщения и адекватность его перевода оказываются зависящими от того, на каком уровне оно делается или рассматривается нами.
Итак, в известных случаях и на известных уровнях смысл языкового сообщения не может быть абстрагирован от данной системы представлений и понятий. С подобным положением встречается не только переводчик, но и историк науки, историк культуры, антрополог, этнограф, археолог. Известно, что крайние случаи такого расхождения «смысловых контекстов» послужили для исторического направления логики и методологии науки материалом, подкрепляющим концепцию несоизмеримости научных теорий (как частного случая «смысловых контекстов» или «схем мышления»), обстоятельно разобранную в нашей литературе. Нам же представляется нелишним указать на некоторые моменты этой теории, касающиеся понимания и перевода.
1. Следует обратить особое внимание на пояснение, которое дает Т. Кун, чтобы предупредить вывод о том, что теории, исходящие из разных парадигм, остаются закрытыми друг для друга. Термин «несоизмеримый» не означает «несравнимый», указывает Кун, «поскольку люди, придерживающиеся различных теорий, на деле общаются друг с другом и иногда заставляют друг друга изменить свои взгляды»10. Возможность достигнуть понимания терминов и переводить их существует. Можно говорить о трудностях перевода, вынуждающих к замене одних образов и представлений другими, рассматриваемыми или полагаемыми как адекватные образам и представлениям языка-оригинала. Ибо «языки разрезают мир различным образом, и у нас нет выхода к некоторому нейтральному подъязыковому средству сообщения (sub-linguistic means of reporting)»11, то есть нет подъязыка, на котором участники коммуникации могли бы определить термины одинаковым образом, выходя при этом за пределы своих языковых моделей.
2. Вся суть проблемы в том и состоит, что понимание предполагает вникание в «смысловой контекст», заранее отказ от каких-либо предварительных схем, а перевод есть проекция одного «смыслового контекста» на другой. Эта проекция имеет особенности, тонко подмеченные П. Фейерабендом. Всегда, конечно, возможно заменить схему мышления, которая выглядит странной, невразумительной, «непонятной» с точки зрения западных стандартов, другой схемой, похожей на ту или иную часть западного образа мышления и мировосприятия, аналогичной тому или иному элементу сложной структуры западного сознания, отмечает Фейерабенд12. Прекрасным примером может служить восприятие мифа как вида художественного творчества, как образца литературного произведения, между тем как миф исторически выполнял функцию, примерно аналогичную той функции, которую для нас выполняют в совокупности мировоззрение, идеология, наука, религия, искусство. Таков случай смещения, происходящего при простои проекции. .Однако следует обратить внимание и на другое наблюдение П. Фейерабенда, которое может приблизить положительное решение проблемы адекватного перевода, хотя он сам склонен недооценивать его значение. «Почти каждый язык,— замечает Фейерабенд,— содержит в себе свои средства перестройки (reconstructing) больших фрагментов своего понятийного аппарата. Без этого невозможны были бы популярная наука, научная фантастика, сказки, сказания о сверхъестественном, как и сама наука»13. Эта способность «перестройки больших фрагментов» своего понятийного аппарата, и вообще системы своих представлений есть способность создания внутренними средствами одного языка самых различных моделей: для одного и того же «смыслового контекста», каковы научное знание и наряду с ним популярная наука и научная фантастика, и для весьма разного «смыслового контекста», каковы наука и религия, наука и сказка и т. п. В этом факте, в данной здесь его интерпретации можно усмотреть и возможность адекватного перевода чуждого «смыслового контекста» посредством построения его модели средствами данного языка. Стоит также заметить, что способность построения и совмещения в себе моделей для различных «смысловых контекстов» зависит от уровня развития языкового мышления. Например, «западное языковое мышление» именно благодаря своей только что упомянутой возможности совместить в себе самые различные «смысловые контексты» способно своими внутренними средствами построить адекватную модель для такого чуждого ему «смыслового контекста», каким является миф. Правда, это будет миф, воссозданный научными средствами (истории, археологии, антропологии, этнографии и пр.), и эта модель будет составной частью науки, но миф будет рассматриваться в ней как некоторый особенный объект, как предмет не только познания, но и сопереживания, эстетического восприятия, нравственной оценки и пр. С другой стороны, мифологическое сознание не обладает такой способностью совместить в себе существенно различные «смысловые контексты». Так что если предположить, что мифологическому сознанию будет предложен какой-либо фрагмент научного знания (научная теория), то оно могло бы отобразить этот фрагмент, только лишь мифологизировав его, превратив его в составную часть мифа, то есть не объективированно, не как особенный предмет14, и тем самым не будет нарушена единообразная структура мифологического сознания. Между тем «западное сознание» представляет собой пример полиструктурной организации, и в этом его преимущество.
3. Значит, нельзя избежать констатации того, что существует многообразие форм с их индивидуальными особенностями видения мира — различные «схемы мышления», «смысловые контексты», отдельные теории, как и отдельные культурно-исторические образования. Критикам, видимо, следует иметь в виду, что этого многообразия нельзя избежать так, как мы обычно избегаем номинализма в других случаях — в областях, принадлежащих к внешней по отношению к человеческому миру действительности, и в областях, рассматриваемых объективированно, в отчуждении от познающего субъекта. В таких случаях многообразие единичных и особенных форм снимается путем выработки абстракции всеобщего, которое, конечно же, не существует как таковое, но обладает действительностью в своих конкретных единичных проявлениях (таковы, например, абстракции «колебание», «волна» и пр. в физике, «вид», «семейство» и пр. в биологии, «формация», «класс» и пр. в общество-знании и т. д.).
Здесь же эта абстракция всеобщего, отвлечение от единичных форм с их индивидуальными, неповторимыми особенностями видения мира (от отдельных «схем мышления», отдельных теорий, отдельных языков, как и отдельных культурно-исторических образований) затруднена именно потому, что она сама может быть образована в рамках одной из этих форм, сама оказывается принадлежащей к одному из этих единичных образований. Вследствие этого абстракция всеобщего оказывается таким же особенным видением мира — видением мира, принадлежащим к определенному времени и месту, к определенному культурно-историческому образованию и т. п. (возникает своего рода «Эдипов эффект»). Тем самым получается отрицательный ответ и на вопрос о возможности «нейтрального подъязыка», поиски его оказываются тщетными.
Но не будем забывать, что различные «смысловые контексты», «схемы мышления» (равно как и социально-культурные образования) выступают или рассматриваются подобным образом как рядоположенные, когда задача заключается в том, чтобы понять одну из этих особенных форм через другую, моделировать ее, адекватно перевести, воспроизвести ее, пользуясь средствами другой формы. Однако понимание, перевод, проекция, как мы уже отмечали, отнюдь не означают принятия, признания, оценки.
Что же касается возможного предпочтения одной из особенных форм с присущим ей видением мира (скажем, «западного сознания» перед мифологическим, как это было в нашем примере), то оно может быть осуществлено 6 иной плоскости, если только определен критерий прогресса, выявлены закономерности, позволяющие представить эти отдельные формы в виде последовательной смены, «снятия» одних форм другими. Критерии такого предпочтения определенны, когда речь идет о научном знании, по крайней мере об опытном естествознании, сложившемся в Новое время, в котором различие между научными теориями как «особыми видениями мира» снимается постольку, поскольку наука обладает внутренней целостностью логически и исторически. Эта целостность науки обеспечивается благодаря тому, что исторически она выработала определенные условия, требования, критерии, с которыми она подходит к экспериментированию и теоретизированию: отнесение, «привязывание» к методам и средствам исследования, сложившимся в науке, является необходимым условием для того, чтобы сделать индивидуальный опыт частью исторически обобщенного опыта и соответственно перейти от лично-индивидуального опытного знания к знанию общенаучному. Гипотезы и проблемы в системе научного знания объективируются благодаря тому и в той мере, в какой их формулировка, выбор, опробование, оправдание соответствуют научным методам — определенным общенаучным стандартам, критериям,— сложившимся в науке. Вот почему возможные в науке различные решения одной и той же проблемы и различные гипотезы могут быть представлены (изложены, сообщены научной общественности, изучены и повторены) таким образом, чтобы они были бы восприняты различными субъектами единственным образом, иначе говоря, они могут быть представлены не как точки зрения своих авторов, а как различные решения и различные гипотезы, объективно возможные при данном состоянии науки.
------------------------
1 См. Л. А. Калужнин. Язык для. космических сообщений. «Вопросы философии», 1969, № 6.
2 Отметим лишь некоторые работы: В. Ф. Асмус. Маркс и буржуазный историзм. M.-Л, 1933; А. С. Богомолов. Немецкая буржуазная философия после 1865 года. М., 1969, гл.1, § 3, гл. IV, § V; Л. Г. Ионин. Понимающая социология. В кн. «История буржуазной социологии первой половины XX века», М., 1979; «Социальная философия Франкфуртской школы». М., 1975.
3 Первые шаги в этом направлении были предприняты на страницах «Вопросов философии». См. статьи: А. А. Брудный. Понимание как философско-психологическая проблема, 1975, № 10; его же. Проблема языка и мышления — это прежде всего проблема понимания, 1966, № 6; Т. Е. Васильева, А. И. Панченко, Н. И. Степанов. К постановке проблемы понимания в физике, 1978, № 7. Проблема понимания языкового сообщения рассмотрена в книге А. Р. Лурия. Язык и сознание, М., 1979. Основные положения дачной статьи изложены автором в книге «Очерк современной теории знания». Ереван, 1978 (на арм. яз.).
4 Р. А. Будагов. Введение в науку о языке. М., 1958, ст. 192 (курсив здесь и далее мой.— Г. Г.). Заметим, что различение грамматического, категориального значения от лексического позволяет разделить проблему понимания на два уровня. А. Р. Лурия, например, анализирует понимание на лексическом уровне. Концепции же существенной специфичности языков (и культур) имеют в виду имплицитно категориальное значение; они и возникнуть могли именно на этой основе.
5 Там же, стр. 253. Эти утверждения сделаны в духе лучших традиций классической философии. Естественно вспоминаются рассуждения Гегеля о языке, о том, что логическое, понимаемое в том же, категориальном, смысле, отлагается в языке (см. Гегель. Наука логики, т. 1. М., «Мысль», 1970, стр. 82).
6 См. об этом также О. Есперсен. Философия грамматики. М, 1958, стр. 56, 57—58.
7 Обзор одной из сторон этой проблемы в связи с вопросом о художественном стиле дан А. Ф. Лосевым в статье «Материалы для построения современной теории художественного стиля» (см. «Контекст», 1975». М, «Наука», 1977), в которой автор вводит термин «стилевая модель», очень удачно описывающий различие языков в выражении одного и того же мысленного содержания.
8 Исследование логической формы рассуждения и выявление логической структуры готового знания исторически составили после Аристотеля две взаимосвязанные задачи логики. У Аристотеля они являются предметом Первой и Второй Аналитик соответственно.
9 В общем не соглашаясь с гипотезой Уорфа, М. Коул и С. Скрибнер тем не менее считают нужным высказать в ее пользу следующее справедливое соображение-эффект языка, видимо, сильнее должен сказываться в отношении н е физических признаков, а признаков, определяемых культурой: в сфере социальных ролей, идеологии и духовной культуры в целом. «Здесь понятия приобретают свое значение в большой мере благодаря тому, что они включены в словесные объяснительные системы. Именно здесь язык может играть важнейшую роль в определении представлений о мире, оказывать влияние на процессы памяти и мышления человека, способствовать пониманию или непониманию им других культур» (М. Коул и С. Скрибнер. Культура и мышление. М., «Прогресс», 1977, стр. 78).
10 Т. Kuhn. Reflections on My Critics. In «Criticism and the Growth of Knowledge». Cambridge, 1970, p. 267.
11 Ibid, p. 268. См. также Т. Кун. Структура научных революций, стр. 262.
12 См. P. Feyerabend. Against Method. L., 1975, p. 271.
13 Ibid., p. 273.
14 Б. Рассел в своей книге «Человеческое познание» (М., 1957, стр. 65-67) описывает аналогичный пример уже из области научного знания, когда Священное писание непосредственно проецируется на «смысловой контекст» науки: оно истолковывается таким образом, что выглядит как некоторая научная гипотеза (например, если «дни» в книге Бытия истолкованы как «века», как геологические эпохи и т. п.). Впрочем, и при критике религии как ложного мировоззрения полагается, что религия по крайней мере претендует на выполнение функций, присущих научной теории (описание и объяснение действительности). Между тем другой вид проекции дают религиоведение, совокупность исторических и культурологических дисциплин, воссоздающих модель религии как особенного объекта.
================
Источник: "Вопросы философии". 1980. № 11. С. 122-131.



Понравилось? Поделитесь хорошей ссылкой в социальных сетях:



Новости
25 мая 2016
Тодосийчук, А. В. Науке нужны кадры и спрос на инновации

О финансировании науки

подробнее

06 мая 2016
Арест, Михаил. Проблемы математического образования 21 века

Вызовы нового времени и математика в школе

подробнее

26 апреля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения. Окончание

Окончание трактата Яна Амоса Коменского «Матетика»

подробнее

17 февраля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения

Деятельность учения сопровождает деятельность преподавания, и работе учителя соответствует работа учеников. Теоретически и практически это впервые показал Ян Амос Коменский, развивавший МАТЕТИКУ, науку учения, наряду с ДИДАКТИКОЙ, наукой преподавания.  
 
Трактат Коменского «Матетика, то есть наука учения» недавно был переведён на русский язык под редакцией академика РАН и РАО Алексея Львовича Семёнова.

подробнее

17 января 2016
И. М. Фейгенберг. Пути-дороги

Автобиографическая статья выдающегося психолога и педагога Иосифа Моисеевича Фейгенберга (1922-2016)

подробнее

Все новости

Подписка на новости сайта:



Читать в Яндекс.Ленте

Читать в Google Reader


Найдите нас в соцсетях
Facebook
ВКонтакте
Twitter