Бим-Бад Борис Михайлович

Официальный сайт

Много многознаек не имеют разума. Надо стремиться не к многознанию, а к многомыслию.

Демокрит

Бим-Бад Б. М. Апперцепция как категория агогики. Часть 2

Автор: Б. М. Бим-Бад

Апперцепция как категория педагогической антропологии и педагогики

Часть вторая

Б. М. Бим–Бад

 
Колоссальное влияние на психолого-педагогическое применение учения об апперцепции оказало массирование изучение бессознательного в человеческой жизни, как индивидуальной, так и общественной.
Скрытые детерминанты сознания были замечены очень давно. Но, открыв детерминированность социального сознания внешними, объективными по отношению к нему факторами, Карл Маркс сделал еще одно открытие: он показал, что процесс детерминации скрыт от сознания, не представлен в его опыте. Реальная жизнь формирует содержание сознания индивидов вне сознательного контроля с их стороны. Люди не осознают, что их сознание обусловлено способом их жизни. Человек и его сознание оказываются заложниками тайных, невидимых причин.
Маркс впервые стал искать бессознательную мотивацию сознания в сфере предметно-практической, материально-экономической жизни людей. Главная мысль Маркса заключалась в том, что сознание не есть нечто данное, заранее противопоставляемое бытию, природе: оно рождается в материальной деятельности и общении людей, оно вплетено в язык реальной жизни, порождается материальными отношениями людей.
Но сама реальная жизнь, материальные отношения складываются способом, не зависящим от воли и сознания отдельных людей. Каждый индивид что-то планирует для себя, реализует какие-то свои частные цели, и из столкновения этих бесчисленных стремлений и отдельных действий формируются бессознательным для каждого отдельного индивида способом бессознательные общественные коллективные отношения.
Процессы формирования общественных отношений аналогичны процессам, господствующим в лишенной сознания природе. Так, люди никогда не могли контролировать процесс разделения труда. Он складывался стихийно, а потому люди никогда не были полными хозяевами в собственном доме. Производственный организм всегда формировался за спинами товаропроизводителей. В таких условиях люди не могут взять под свой сознательный контроль формы своей жизнедеятельности и формирование мыслительного и чувственного содержания сознания. Стихийное разделение труда – один из главных источников бессознательной мотивации духовного опыта людей. Непроясненность для сознания его зависимости от внешних детерминант – основа человеческого рабства. В результате человек и его сознание оказываются марионетками на подмостках истории.
Бессознательное, по Марксу, имеет социальный характер, а потому его преодоление может произойти только в ходе общественных изменений. Человек не может стать свободным от рабства бессознательного в одиночку: необходимо освобождение всего человечества.
Маркс действовал как социальный психоаналитик (Э. Фромм). Он стремился освободить сознание людей от диктата бессознательного путем устранения тех социальных и экономических сил, которые формируют невидимым и тайным для людей способом их мысли и переживания. А для этого, считал он, необходимо изменить общество, устранить противоречие между потребностью человека в свободном и полном развитии своих способностей и препятствующей этому данной социальной структурой.
Но в коллективном бессознательном существуют и социальные детерминанты, которые Маркс не учел и которые раскрыли другие ученые конца XIX - начала ХХ века, прежде всего, психоаналитики. Тема социального бессознательного, открытая Марксом, была в последующем существенно расширена и углублена.
В конце XIX - начале ХХ века исследователи личности пришли к мысли о диагностической силе апперцепции. В самом деле, если специфика восприятия ассоциативно зависит от структуры и содержания предшествующих восприятий, а также и от самосознания человека, то эта же специфика восприятия указывает на особенности личности данного индивида. Если апперцепция предопределяет собой особенности восприятия и воображения, то и наоборот – особенности восприятия и воображения характеризуют апперцепцию.
Серьезный импульс к теоретической и прикладной разработке категории апперцепции придал психоанализ, показав зависимость психики от времени приобретения ее форм и элементов и подчеркнув колоссальную роль детства , особенно инфантильной сексуальности, в становлении сознания и подсознания личности. В качестве процесса апперцепция была включена психоанализом в структуру памяти. Понятие апперцепции оказывается близким идее 3игмунда Фрейда о компенсаторных функциях фантазии.
Субъект воспринимает окружающий мир и отвечает на воз­буждения сообразно со своими интересами, способностями, привыч­ками, аффективными состояниями, ожиданиями, желаниями и пр. Это подт­верждается на всех уровнях поведения.
Трансцендентальное априорное знание, благодаря которому в ходе своей жизнедеятельности человек приобретает содержание сознания и подсознания, накопленный им опыт становятся экспериментально выявляемыми с помощью различных апперцептивных (проективных) тестов, весьма существенно усовершенствованных в наше время.
Герман Роршах был одним из первых психологов, сделавших из этой гипотезы инструментальные выводы, подтвержденные множеством наблюдений.
Оказалось, что простые чернильные кляксы способны раскрыть глубоко скрытые желания или страхи, лежащие в основе давних неразрешенных личностных конфликтов.
Роршах обнаружил, что те испытуемые, которые видят правильную симметричную фигуру в бесформенной чернильной кляксе, обычно хорошо понимают реальную ситуацию, способны к самокритике и самоконтролю.
Некоторые испытуемые видели в чернильных кляксах движущиеся человеческие фигуры. Роршах доказал, что среди здоровых индивидов это чаще всего характерно для тех, кому свойственно богатое воображение, а среди лиц с психическими отклонениями – для тех, кто предрасположен к нереалистичным фантазиям.
Значимая информация о потребностях личности, о том, что делает человека счастливым или печальным, что волнует его, а что он вынужден подавлять и переводить в форму подсознательных фантазий, извлекается тестологом из содержания, сюжета апперцептивно предопределенных интерпретаций.
Началась эра апперцептивных тестов, быстрое приближение которой обеспечил в 1930-х в Гарварде Генри Александр Мюррей (Меррей, Murray) и Кристина Морган своим Тематическим апперцептивным тестом. Если при тесте чернильных пятен Роршаха испытуемому необходимо структурировать, конституировать предлагаемые стимулы, наделяя их смыслом, то в Тематическом апперцептивном тесте (ТАТ) предполагается интерпретация, объяснение некоторой ситуации или события.
В обоих случаях активизируются образы фантазии, ассоциативно связанные с латентными потребностями, и, следовательно, сами продукты фантазии могут рассматриваться как их непосредственное выражение.
В понимании природы фантазии (апперцепции), а также структуры личности Мюррей придерживается положений классического психоанализа: чем менее потребность находит удовлетворение в реальной жизни, тем большее место она займет в фантазиях. Мюррей почти без изменений принимает постулат о решающей роли переживаний раннего детства в генезе мотивов и характера.
При апперцептивных тестах человек сталкивается со слабо структурированными ситуациями и неясными стимулами, что позволяет определять черты характера испытуемого, равно как и организацию его поведения и его эмоциональной жизни. Так, свободный детский рисунок раскрывает личность ребен­ка.
Субъект показывает самим своим отношением, что он упо­добляет одного человека другому, отождествляет себя с другими людьми или, напротив, отождествляет других людей с собой. Он приписывает другим людям побуждения, желания и пр., которых он не замечает в самом себе. Например, расист проецирует на тех людей, которых он ненавидит, свои собственные взгляды и отношения.
В настоящее время ТАТ является одним из наиболее популярных проективных тестов. Диагностические сведения, получаемые с помощью этого метода, позволяют дать характеристику глубинных тенденций личности, ее потребностей и мотивов, черт характера, типичных форм поведения, внутренних и внешних конфликтов, механизмов психологической защиты. Может использоваться для профессионального отбора при назначении на руководящие должности. (Д. А. Леонтьев).
Мюррей исходил из того, что в восприятии латентная потребность обнаруживает себя апперцептивно — в характере восприятия, понимания и оценки изобразительного материала. Под воздействием неопределенной стимуляции активизируются образы фантазии, ассоциативно связанные с латентными потребностями, и, следовательно, сами продукты фантазии рассматриваются как их непосредственное выражение.
Разработанный Мюрреем принцип интерпретации ТАТ в качестве общей схемы используется представителями разных теоретических школ и направлений. В ходе теоретических дискуссий и экспериментальных исследований, развернувшихся после 1943 г. (дата выхода руководства по ТАТ), были разработаны многочисленные модификации и дополнения Мюрреевской схемы.
В настоящее время существует около 20 схем интерпретации ТАТ, различающихся как категориями анализа рассказов, так и параметрами личности, исследовать которые предполагается с помощью ТАТ.
Процедура состоит в предъявлении серии картинок субъекту и побуждении сочинения рассказа к каждому сюжету. Ход истории, выявляющей значимые личностные компоненты, зависит от выраженности двух психологических тенденций, во-первых, стремление людей объяснять неясные ситуации в человеческих взаимоотношениях в соответствии с их собственным жизненным опытом и настоящими желаниями; и, во-вторых, тенденцией добавлять к имеющемуся свой опыт, включая свои переживания и нужды. (См.: Генри А. Мюррей. Thematic Apperception Test. Руководство / Пер. Кошкина К. А.).
    Для теста подобраны специальные картины, где изображенные ситуации отвечают двум основным требованиям. При недостаточно четких и ярких изображениях предметов и действующих лиц сами по себе композиции этих ситуаций не являются в то же время объективно определенными, не допускающими однозначного толкования. При восприятии таких картин у испытуемого создается своеобразная иллюзия совершенной ясности картины: изображения определяют сферу действий испытуемого, его среду и направления реакции, но в то же время неопределенность композиции (исключающая однозначное и одинаковое решение) заставляет его толковать картины по-своему. Испытуемый в каждое толкование вкладывает свои знания, свой индивидуальный опыт, свой способ действия и свои оценки.
Если картинки представлены как тест на воображение, то он рассказывает о том, какими чертами своего характера он наделил героя, и то, о чем никогда бы не сказал при прямом вопросе.
Инструкция. «Этот тест на воображение, одной из форм интеллектуальной деятельности. Я собираюсь показать вам несколько картинок по очереди, а ваша задача – придумать настолько волнующий рассказ, насколько это вообще возможно. Расскажите, что предшествовало событиям, изображенным на картинке, опишите, что происходит в данный момент, что чувствуют герои и о чем думают. Затем расскажите о последствиях данной ситуации. Озвучивайте ваши мысли так, как они приходят к вам в голову. Вы поняли? Вы имеете пятьдесят минут на десять картинок, вы можете уделить всего по пять минут на каждый рассказ. Вот первая картинка».
Инструкция подчеркивает полную свободу воображения.
При интерпретации материала полезно знать об истоках рассказанных историй. В зависимости от обстоятельств эти подробности можно уточнить спустя несколько дней. Надо выяснить, каковы источники тематических апперцептивных рассказов: была ли тема истории заимствована из личного опыта, жизни друзей и знакомых или из книг и фильмов.
Результаты испытания проверяются другими способами, например, путем собирания данных анамнеза. Или истории ТАТ используются для провокации свободных ассоциаций.
Выявленные апперцепции не только свидетельствуют об актуальных на момент обследования содержанием опыта, но и о будущем. Это – основа для прогноза. Все они принадлежат прошлому или ожидаемому будущему автора историй. Они представляют, скорее символически, чем буквально: (1) то, что субъект уже сделал или (2) то, что он хочет сделать, над чем раздумывает; или (3) простейшие силы его личности, которые никогда не осознавались и появились из мечты или фантазий детства. Они являются прогностическими для его поведения: то, что он захочет сделать или, может, постарается сделать, или что-то, что он не хочет делать, но чувствует, что должен сделать.
Тест детской апперцепции (САТ) разработан известными американскими психоаналитиками Л. Беллаком и С. Беллак. С помощью САТ изучается динамика индивидуальных различий в восприятии стандартных стимулов. САТ позволяет исследовать фантазии ребенка, в которых отражаются отношения со значимыми людьми, защитные механизмы и адаптационные возможности ребенка, бессознательные переживания и конфликты, наличие тех или иных психических нарушений. САТ позволяет получить богатый материал о внутреннем мире ребенка, необходимый в работе психологов, педагогов и социальных работников.
Одновременно с применением феномена апперцепции на практике продолжалось его теоретическое осмысление.
Лев Семенович Выготский прибегает к категории апперцепции, анализируя процессы общения.
Во внутренней речи мы всегда смело говорим свою мысль, не давая себе труда облекать ее в точные слова. Психическая близость собеседников, как показано было выше, создает у говорящих общность апперцепции, что, в свою очередь, является определяющим моментом для понимания с намека, для сокращенности речи.
Но эта общность апперцепции при общении с собой во внутренней речи является полной, всецелой и абсолютной, поэтому во внутренней речи является законом то лаконическое и ясное, почти без слов сообщение самых сложных мыслей, о котором говорит Толстой как о редком исключении в устной речи, возможном только тогда, когда между говорящими существует глубоко интимная внутренняя близость. Во внутренней речи нам никогда нет надобности называть то, о чем идет речь, т. е. подлежащее. Мы всегда ограничиваемся только тем, что говорится об этом подлежащем, т. е. сказуемым. Но это и приводит к господству чистой предикативности во внутренней речи.
Анализ аналогичной тенденции в устной речи привел нас к двум основным выводам. Он показал, во-первых, что тенденция к предикативности возникает в устной речи тогда, когда подлежащее суждения является наперед известным собеседникам, и тогда, когда имеется налицо в той или иной мере общность апперцепции у говорящих. И то и другое, доведенное до своего предела в совершенно полной и абсолютной форме, имеет всегда место во внутренней речи.
Уже одно это позволяет нам понять, почему во внутренней речи должно наблюдаться абсолютное господство чистой предикативности. Как мы видели, эти обстоятельства приводят в устной речи к упрощению синтаксиса, к минимуму синтаксической расчлененности, вообще к своеобразному синтаксическому строю. Но то, что намечается в устной речи в этих случаях как более или менее смутная тенденция, проявляется во внутренней речи в абсолютной форме, доведенной до предела как максимальная синтаксическая упрощенность, как абсолютное сгущение мысли, как совершенно новый синтаксический строй, который, строго говоря, означает не что иное, как полное упразднение синтаксиса устной речи и чисто предикативное строение предложений.
Наш анализ приводит нас к другому выводу: он показывает, во-вторых, что функциональное изменение речи необходимо приводит и к изменению ее структуры. Опять то, что намечается в устной речи лишь как более или менее слабо выраженная тенденция к структурным изменениям под влиянием функциональных особенностей речи, во внутренней речи наблюдается в абсолютной форме и доведенным до предела. Функция внутренней речи, как мы могли это установить в генетическом и экспериментальном исследовании, неуклонно и систематически ведет к тому, что эгоцентрическая речь, вначале отличающаяся от социальной речи только в функциональном отношении, постепенно, по мере нарастания этой функциональной дифференциации, изменяется и в своей структуре, доходя в пределе до полного упразднения синтаксиса устной речи.
Толстой обращает внимание на то, что между людьми, живущими в очень большом психологическом контакте, понимание с помощью только сокращенной речи, с полуслова является скорее правилом, чем исключением. «Левин уже привык теперь смело говорить свою мысль, не давая себе труда облекать ее в точные слова: он знал, что жена в такие любовные минуты, как теперь, поймет, что он хочет сказать, с намека, и она понимала его».
Изучение подобного рода сокращений в диалогической речи приводит к выводу, общность апперциптирующих масс у собеседников играет огромную роль при речевом обмене". (Мышление и речь. Изд. 5, испр. М.: "Лабиринт", 1999).
Сергей Леонидович Рубинштейн рассматривал апперцепцию как реальное бытие личности и как результат осмысления восприятий.
Согласно Рубинштейну, процесс восприятия включает в себя познавательную деятельность распознавания предмета через образ. Возникновение образа из чувственных качеств в свою очередь опосредствовано предметным значением, к которому приводит истолкование этих чувственных качеств. Это предметное значение апперцептирует, вбирает в себя и истолковывает чувственные данные, возникающие в процессе восприятия.
В восприятии отражается вся многообразная жизнь личности – ее установки, интересы, общая направленность и прошлый опыт – апперцепция – и притом не одних лишь представлений, а всего реального бытия личности, ее реального жизненного пути.
Установка личности, в которой активизировано определенное перцептивное содержание, играет существенную роль в восприятии, вообще в познании человеком действительности. В этом ее аспекте она составляет апперцепцию не одних лишь представлений самих по себе, а всего реального бытия личности.
Воспринять материал – это всегда значит в той или иной мере его осмыслить и так или иначе к нему отнестись. Поэтому восприятие материала непрерывно связано с процессом его осмысления. Для того чтобы восприятие материала было полноценным, даже вообще сколько-нибудь осмысленным, работа мысли, направленная на его осознание, должна не только следовать за первичным восприятием учебного материала, но и предварять его. Восприятие учебного материала всегда обусловлено теми предпосылками, которые были созданы до его восприятия и создаются в процессе восприятия. Это проблема апперцепции, говоря языком традиционной психологии.
Апперцепция как осмысленное и активное восприятие материала возникает отчасти в результате подготовительной работы, подводящей к восприятию нового материала в определенной системе, отчасти же в самом процессе восприятия в результате такой его подачи, которая, выделяя в нем существенное, выявляя его связи с предыдущим, создает установки на надлежащее восприятие материала.
Другими словами: для нас апперцепция – это не только и не столько предпосылка, сколько и результат рационально организованной перцепции – восприятия материала. Вместе с тем апперцепция не сводится к сумме, агрегату или массе перцепции или представлений, она включает активное сознательное отношение личности к воспринимаемому, которое не исчерпывается содержанием представлений. (С. Л. Рубинштейн. Основы общей психологии, изд. 2-е, 1946).
Здесь Сергей Леонидович Рубинштейн опирается на экспериментальные данные Николая Николаевича Ланге (Закон перцепции / Вопросы Философии и Психологии, кн. XIII-XIV).
Этот закон Ланге сводится к тому, что сама перцепция, или восприятие, есть процесс, проходящий через несколько стадий, и направление этого процесса определяется тем, что всякая предыдущая его ста­дия имеет содержание более абстрактное, менее дифференцированное, последу­ющая — более дифференцированное, конкретное.
Экспериментально устанавливается, что содержание перцепции может быть неопределенной абстракцией: можно иметь сознание о том, что что-то случилось, но не знать, что именно; затем может явиться сознание о том, какого рода раздражение мы воспринимаем, например, что это ощущение зрительное, а не слуховое, но со­знание об определенном цвете еще отсутствует.
Итак, содержание перцепции определяется в процессе, который проходит через несколько стадий и разворачи­вается в виде перехода от более абстрактного к более конкретному, при этом «об­щее» абстрактное является не вторичным по отношению к конкретному содержа­нию перцепции явлением, копией или воспроизведением его всегда конкретного и вполне определенного содержания; так что перцепция состоит в последователь­ной смене все более и более частных суждений.
Весь процесс, в котором она, согласно формулируемому Н. Н. Ланге закону, определяется, обнаруживает в самых общих чертах сходство со схемой, согласно которой, по Геге­лю, в процессе саморазвития понятия, проходя через абстрактное как момент ста­новления конкретного, определяется и строится конкретное содержание.
Иссле­дование ведется при помощи экспериментальных, психометрических методов. Выводы делаются на основании сравнительной продолжительности реакции – мускульной, которая толкуется как реакция на простой «толчок в сознании», ко­гда осознано, что воспринято нечто, но еще неизвестно, что именно, сенсориальной, которая представляется реакцией, следующей за более дифференцирован­ным содержанием сознания, и т. д.
Основываясь на различной длительности этих реакций, Н. Н. Ланге устанавливает различные стадии в процессе восприятия.
Таким образом в области эмпирической психологии средствами экспериментальной методики намечается своеобразное подтверждение той картине жизни сознания, которую дает феноменологическая и логическая концепция Гегеля. Особенно поучительна при этом обнаруживающаяся в сфере экспериментального эмпири­ческого исследования несостоятельность той догматической предпосылки эмпиризма, согласно которой всякое содержание перцепции представляется конкретной законченной определенностью.
Эти посылки Ланге-Рубинштейна созвучны феноменологии восприятия, разработанной знатоком детской психологии Морисом Мерло-Понти с позиций Гуссерля и под влияние гештальтизма.
"Я ставлю проблему познания",  – писал Мерло-Понти в своей вличтельной "Феноменологии восприятия" – "когда, порывая с изначальной верой в восприятие, принимаю по отношению к нему критическую установку и спрашиваю себя, что же я действительно вижу.
... Цель любой радикальной рефлексии, то есть той, которая намеревается познать самое себя, заключается парадоксальным образом в том, чтобы обрести нерефлективное представление о мире, чтобы переместить в контекст этого опыта установку на верификацию и рефлексивные операции и показать реф­лексию как одну из возможностей моего бытия. ... Рефлексия обретает всю полноту своего смысла только при том условии, что она учитывает нерефлексивный фон, который ею предполагается, который она использует и который является для нее как бы изначальным прошлым, тем прошлым, которое никогда не было настоящим. (Феноменология восприятия. Пер. с фр. под ред. И. С. Вдовиной, С. Л. Фокина. Санкт-Петербург: "Ювента", "Наука", 1999).
Ценный вклад в теоретическое осмысление апперцепции внес Карл-Густав Юнг идеей имаго-образов в структуре коллективного бессознательного.
Согласно Юнгу, имаго-образы являются следствием комбинации личностного переживания и архетипических образов.
Образ объекта, находящийся в нашей психике, никогда не бывает абсолютно равным самому объекту, а самое большее – лишь похожим на него. Правда, образ этот создается через чувственную перцепцию и через апперцепцию этих раздра­жений, но именно с помощью процессов, которые уже принадле­жат нашей психике и лишь вызваны объектом. Опыт показывает, что свидетельства наших чувств в высокой степени совпадают с качествами объекта, однако наша апперцепция подвержена почти необозримым субъективным влияниям, которые чрезвычайно затрудняют верное познание человеческого характера.
В частности, образы роди­телей возникают не из непосредственного специфического опыта восприятия родителей, а основываются на бессознательных фанта­зиях или вытекают из действия архетипа.
"Чем более ограниченным оказывается поле человеческого сознания, тем более многочисленными становятся бессознатель­ные содержания (имаго), которые окружают его в виде квази­внешних видений и необычных явлений либо в форме духов, либо магических сил, спроектированных на живых людей (магов, ведьм, и т. д.)" (Функция бессознательного; с. 251—252).
Как показал Юнг, мы знаем из опыта, что чувственные перцепции вслед­ствие их малой интенсивности или вследствие уклонения внима­ния не доходят до сознательной апперцепции и все-таки становят­ся психическими содержаниями благодаря бессознательной апперцепции, что опять-таки может быть доказано, например, гипнозом. То же самое может происходить с известными умозаключениями и другими комбинациями, которые вследствие своей слишком незна­чительной ценности или вследствие уклонения внимания остаются бессознательными. Наконец, опыт учит нас и тому, что существу­ют бессознательные психические сочетания, например мифологи­ческие образы, которые никогда не были предметом сознания и, следовательно, возникают всецело из бессознательной деятельно­сти. В этих пределах опыт дает нам основание для признания существования бессознательных содержаний. Но опыт ничего не может поведать нам о том, чем может быть бессознательное содер­жание. Было бы праздным делом высказывать об этом предполо­жения, потому что невозможно обозреть все, что только могло бы быть бессознательным содержанием.
Приобретенный нами опыт о природе бессознатель­ных содержаний все же позволяет нам установить некоторое общее их подразделение. Мы можем различать личное бессозна­тельное, охватывающее все приобретения личного существования, и в их числе забытое, вытесненное, воспринятое под порогом соз­нания, подуманное и прочувствованное.
Но наряду с этими личны­ми бессознательными содержаниями существуют и другие содер­жания, возникающие не из личных приобретений, а из наследствен­ной возможности психического функционирования вообще, именно из наследственной структуры мозга. Таковы мифологические сочетания, мотивы и образы, которые всегда и всюду могут возникнуть вновь помимо исторической традиции или миграции. Эти содержа­ния Юнг называет коллективно бессознательными.
Подобно тому, как сознательные содержания участвуют в определенной деятельности, так участвуют в ней и бессознательные содержания, как показывает нам опыт.
Сознание должно оборонять свой разум и защищать себя, а хаотической жизни бессознательного следует давать шанс проявить себя ровно на­столько, насколько мы можем это допустить. Подобная динамика означает одновременно и открытое сотрудничество и открытый конфликт. Очевидно, это и есть тот путь, по которому должна строиться человеческая жизнь, напоминая игру молота и наковальни: субъект выковывается меж ними в нераз­рушимое целое, в индивидуальность.
При этом Юнг различает активную и пассивную апперцепцию: первая есть процесс, при котором субъект от себя, по собственному побуждению, сознательно, со вниманием восприни­мает новое содержание и ассимилирует его другим, имеющимся наготове содержанием. Апперцепция второго рода есть процесс, при котором новое содержание навязывается сознанию извне (через органы чувств) или изнутри (из бессознательного), и до известной степени принудительно завладевает вниманием и восприятием. В первом случае акцент лежит на деятельности нашего эго, во втором – на деятельности самообеспечивающегося содержания. В первом случае речь идет о внимании, во вто­ром – о фантазии или сновидении. В первом случае апперцептивные  процессы являются рациональными, во втором — иррациональными.
Юнгианский вариант психоанализа пролил свет на апперцептивный характер психического заражения, механизмов подражания, сходства корыстных интересов.
Мышление, по Юнгу, тоже есть апперцептивная деятельность. Как таковая, она делится на активную и пассивную мыслительную дея­тельность. Активное мышление есть волевое действие, пассивное мышление лишь свершается оно есть случившийся факт. В пер­вом случае Я подвергает содержание представлений волевому акту суждения, во втором случае образуются понятийные связи, форми­руются суждения, которые подчас могут и противоречить моему намерению, могут и не соответствовать моей цели и поэтому не вызывать во мне чувства направления, хотя впоследствии я и могу, с помощью активного, апперцептивного акта, дойти до признания их направленности.
Параллельно развитию психоаналитической теории апперцепции в разработку категории коллективного бессознательного включились социологи, культурологи, педагоги и психологи.
Апперцепция есть результирующая всей предшествующей данному моменту  истории жизни человека, в которой своеобразно отражена история человечества.
Одним из первых понял, какова роль прошлого опыта человека в его сегодняшних действиях, высказываниях, реакциях классик театральной педагогики Константин Сергеевич Станиславский.
К. С. Станиславский показал, как важно актерам для изображения правды жизни на сцене представить себе предысторию действия и поступков действующих лиц. Не менее ценно вообразить себе и будущее героев.
"Стоит вспомнить то, что было раньше, в начале любовного романа Отелло и Дездемоны, стоит мысленно пережить это счастливое прошлое влюбленных и после мысленно перейти к контрасту, сравнить его с тем ужасом и адом, который пророчит мавру Яго.
- Что же вспоминать-то в прошлом? - опять запутался Вьюнцов.
- Чудесные первые встречи влюбленных в доме Брабанцио, красивые рассказы Отелло, тайные свидания, похищение невесты и свадьбу, расставание в брачную ночь, встречу на Кипре под южным солнцем, незабываемый медовый месяц. А потом в будущем... сами для себя подумайте о том, что ждет Отелло в будущем.
- Что же в будущем-то?..
- Все то, что случилось, по адской интриге Яго, в пятом акте.
При сопоставлении двух крайностей прошлого и будущего станут понятными предчувствия и недоумения насторожившегося мавра. Выяснится и отношение творящего артиста к судьбе изображаемого им человека.
Чем ярче будет показан счастливый период жизни мавра, тем сильнее вы передадите потом мрачный конец.
"Через сознательную психотехнику артиста - подсознательное творчество органической природы!" (К. С. Станиславский. Работа актера над собой. Часть 1. Работа над собой  в творческом процессе  переживания. Подсознание в сценическом самочувствии артиста. - Текст предоставлен "Виртуальным Артистическим Клубом" Владимира Малюгина (e-mail:artclub@renet.ru). Театральный web-узел "Тип сцены" (http://artclub.sarbc.ru)).
Клод Леви-Стросс, рассматривая философскую составляющую аутентичного структурализма в виде "кантианства без трансцендентального субъекта",  показал, что именно такой подход делает осуществимым непосредственный доступ к реальности объективированного мышления.
Джером Брунер, один из создателей когнитивной науки, ввел понятие социальной перцепции, фиксирующее факт социальной обусловленности восприятия, его зависимости не только от характеристик стимула - объекта, но и прошлого опыта субъекта, его целей, намерений, значимости ситуации и т. д. (Психология познания. За пределами непосредственной информации. М., 1977).
Особенно подробно анализировал механизмы апперцепции и ее роли в становлении и совершенствовании человека Феликс Трофимович Михайлов.
Михайлов показал, что в онтогенезе апперцепция начинает "работать" едва ли не с момента рождения человека.
"Растущий не по дням, а по часам живой «комочек» все более сложными движениями своих органов отвечает на внешние раздражители. Его движения как бы идут навстречу потокам света, колебаниям воздуха, прикосновениям человеческих рук. Благодаря определенной наследственной организации он способен принимать или отвергать внешние воздействия.
Жизнедеятельность организма включается в готовую, исторически сформировавшуюся структуру человеческих отношений. Внешний мир, находимый движениями организма, сформирован задолго до его рождения. И перед ребенком он предстает как такой мир, где каждое действие объединяет людей, где каждый предмет имеет свое назначение, где достижение самых элементарных, самых естественных целей может осуществиться лишь с помощью специально приспособленных предметов.
Сама индивидуальная потребность, являясь первичным стимулом того или иного действия, воспитывается, детерминируется общественными средствами ее удовлетворения. Общественное и индивидуальное  буквально отождествляются в жизнедеятельности человека. Самая естественная, биологическая потребность (сон, питание и т. п.) всегда выступает как потребность в предметах общественной жизни. Подушка под головой, одеяло, бутылочка с соской, одежда – все предметы осваиваются в движениях организма как необходимые факторы его жизнедеятельности. Каждый из них устроен в соответствии со своим общественным назначением, и, к чему бы ни потянулась рука младенца, чтобы ни увидели его глаза, все регулирует, направляет его жизнедеятельность в соответствии с выработанными обществом правилами жизни и взаимного общения людей.
Так включается ребенок в «язык реальной жизни», где люди, общаясь друг с другом, постоянно используют предметы как знаки своих потребностей, способностей, воли и т. д., где поэтому предметы регулируют взаимоотношения между людьми, информируют их о своем назначении. А мы уже знаем, что освоение общественных предметов в процессе их целенаправленного использования есть овладение их предметной сущностью. Нет, не поймите нас превратно: ребенок не познает сущности вещей. Он просто использует ее в своем опыте, осваивая практическое назначение предметов. И здесь решающую роль играют взаимоотношения взрослых друг с другом и их отношение к ребенку. Только при целенаправленном, сознательном руководстве действиями ребенка вещи приобретают для него определенный смысл. И не только вещи. Что-то значат для него прежде всего сами люди, их действия, отношения.
Освоение цели, назначения вещей возможно только как момент взаимосвязи с другими людьми, как момент общественных отношений. Навыки целенаправленного действия с предметом вырабатываются лишь как практическое осуществление связи со взрослыми. Только тогда, когда действие с предметом осуществляется для  других и связывает ребенка с ними, когда оно подхватывается, продолжается, одобряется взрослыми,– только тогда действие становится собственным, личным, освоенным.
Навыки действия с предметами, навыки взаимоотношений со взрослыми, образы вещей, личные впечатления сохраняются, нанизываются, объединяются и как бы постоянно присутствуют, готовые повториться по первому требованию ситуации. Память, объединяющая в единый внутренний мир весь прошлый опыт, постоянно реагирует на новые впечатления. Вместе с ощупывающими движениями органов чувств на находящиеся вне нас предметы реагирует и прошлый опыт. Так и получается, что не возбуждение или торможение нейронов в коре головного мозга, а навыки активного восприятия вещей, навыки действия с их помощью оценивают каждое новое впечатление. Незримо присутствующие в процессе восприятия, автоматизированные навыки действия с предметами накладываются на необычную форму нового предмета, как бы проверяя возможность того или иного действия с ним. Тем самым нащупывается и его предметное, практическое назначение. И точно так же как любое стремление (потребность) у социального существа есть потребность в предметах, созданных обществом, так и мотивированное социальной потребностью индивидуальное действие в принципе всегда как бы рассчитано на поддержку и одобрение других людей.
В детстве это проявляется в самой непосредственной и явной форме. Криком своим (действие) ребенок требует, чтобы взрослые его накормили, перепеленали и т. п. Каждым движением он тянется к людям, каждое движение адресовано им. Вся жизнедеятельность организма строится как осуществляемая совместно с другими людьми деятельность, как общественная взаимозависимость. И при любых внутренних, личных стимулах  к действию само действие всегда что-то объективно значит и для других людей.
При этом с первых же шагов ребенка вместе с движениями, в которых осваивается предметный мир, необходимо формируются и движения органов речи, обеспечивающих специфическую координацию действий между людьми. Понятно, что функции речевых органов формируются не биологическими закономерностями самими по себе. Активное и целенаправленное включение ребенка в человеческие общественные взаимоотношения, регулируемые речью,– вот что побуждает организм осваивать в движениях органов речи фонетический строй языка, что, кстати сказать, совсем не простое дело.
Вещная, звуковая оболочка слов – объект весьма сложный, и много труда затрачивает ребенок для того, чтобы выговорить слово. Прямо-таки с боя берет он препятствие за препятствием на этом пути. Забавная до умиления речь двухлетнего ребенка – этап в единоборстве его с языком взрослых. Посмотрите, как малыш с трудом, пыхтя, то и дело спотыкаясь, осваивает лестницу: неуклюже топчась на месте, стараясь чуть ли не обе ноги сразу поставить на следующую ступеньку, медленно и не очень верно поднимается он сам. Но, может быть, еще тяжелее ему справиться со словом «лестница». «Есенька», «лесинька», лесенка... Хорошо еще, что в этом слове нет коварной для малышей буквы «р»!
Напряженно овладевает звучанием слова ребенок не из любви к искусству. Та же объективная необходимость, которая заставляет его подниматься по лестнице, в единоборстве с ней овладевая ее вещественным устройством и опредмеченным в нем общественным назначением, требует и постоянного общения с другими людьми, заставляет ребенка выговаривать звукосочетания с определенной целью, которая тем самым как бы опредмечивается для него в самом звукосочетании.
Нет, звук не заместитель представления. Он сам несет в себе значение. Само звучание заставляет взрослых действовать так, как ожидает ребенок. Именно оно есть та общественная «вещь», овладев которой ребенок достигает личной цели. Личная заинтересованность, внутренний порыв заставляют его воспроизвести нужное в данном случае звукосочетание. Он с той же необходимостью прибегает к нему, с какой берется за ложку при еде. Ложка сама означает то, с помощью чего едят. Звукосочетание «дай» само означает то, с помощью чего получают требуемое.
Когда назначение предмета с помощью взрослых и их слов освоено собственными действиями, звукосочетания, из которых складывались эти слова, становятся более важной, и более значимой реальностью, чем сам предмет. Значение предмета живет гораздо активнее в речах взрослых, в их требованиях, указаниях и т. п., чем в самих тяжелых, неповоротливых предметах. Да и реальный стул, Кажется, только потому «то, на чем сидят», что так называют его взрослые. Сама звуковая оболочка слова уже несет определенный смысл, указывающий на практическое назначение предмета.
В детстве (да и не только в детстве) все мы неосознанно встаем на платоновские позиции. То, к чему зовет нас слово, то, что оно значит для нас в реальных, конкретных взаимоотношениях с другими людьми, в первую очередь регулирует наше поведение, определяет наше отношение к миру. Так как мы уже знаем, что значение слова есть опосредствованное всей структурой языка практическое значение вещей, явлений, процессов объективного мира, то «платонизм» (видимый отрыв идеи, сущности вещей от самих вещей и отношение к слову и его значению как к реальности) не страшен нам. Нам ведь понятно, почему реальная значимость слова начинает забегать вперед личного чувственного освоения обозначаемой этим словом вещи.
Живая, постоянно действующая система различных звукосочетаний включает ребенка в себя. И каждое звучание не просто повторяется, а строго закономерно появляется как раз тогда, когда его ждешь по смыслу ситуации. И всегда в строгом порядке, с необходимостью переплетаясь с другими звучаниями, и каждое из них и все они вместе – необходимые компоненты действия.
Звучание слов, закономерно связанное с характерными действиями, начинает постепенно осваиваться ребенком и как нечто имеющее самостоятельное значение. Здесь дело в том, что повторяющиеся звукосочетания хотя и не могут быть соотнесены с тем или иным конкретным предметом, но именно они уже направляют действия с вещами, а главное – действия с другими звукосочетаниями, воспроизводя практические отношения людей и предметов. Логика языкового каркаса, структура языка требуют определенных звукосочетаний тогда, когда необходимо ориентироваться в предметной ситуации или когда ее заменяет ситуация языковая. Но во всех случаях использование логики языка, использование неразрывной связи звуковой оболочки слов и их лексических значений переживается индивидуумом и осуществляется для определенных целей.
И в действии личностей, в их чувственно-практическом отношении к миру вещей и вещных значений и в отношении друг к другу, относительно самостоятельная система языка постоянно коррегируется практикой, соотносится с «языком реальной жизни». Оторвать язык, слово от действия, от чувственно-практического отношения личности к действительности – значит рассматривать его как замкнутую и абсолютно самостоятельную систему, в которой знаки обладают лишь тем значением, которое определяется формальными правилами их сочетаний. Но в том-то и дело, что индивид всегда использует знаки в реальной, предметной ситуации,  организуя совместное действие, помогающее достичь общую цель. В постоянном взаимопроникновении слова и дела, в постоянной их взаимообусловленности выверяется совпадение их значений для жизнедеятельности общества.
Теперь внешние предметы и переживания состояния организма с помощью значений используемых слов становятся определенным образом понятыми, осознанными. Теперь, когда глазами личности на ее собственные переживания и на объективный мир смотрит опыт поколений, смотрит все общество, личность приобретает способность соотнести свои переживания с тем значением, которое несут с собой слова народного языка, воспроизводящие основное, существенное и необходимое для воспринимаемых объектов.
Комочек живой материи, осваивая в своих движениях внешний мир, опираясь на общественное значение вещей, увидел мир вне себя. Поэтому и к самому себе он стал относиться как к «Я», как к субъекту восприятия. И, используя объективные значения вещей, то необходимое и существенное, что было на практике раскрыто людьми, что затем стало самостоятельным смыслом слов, соотнося значения слов со значением своих и коллективных действий, человек стал видеть в вещах их сущность, стал понимать и свое отношение к ним. Всеобщее (общественное) значение объектов, с которыми действует теперь человек, постоянно раскрываемое в живом его общении с другими людьми, непосредственно представлено (опредмечено) в средствах общения, и язык – самое первое среди них, самое свободное средство, адекватное «чистой всеобщности» нашего «Нечто». И именно язык постоянно участвует в превращении восприятия и осознания внешнего объекта в самоощущение и в самоосознание.
При характеристике состояния самоощущения мы сталкиваемся с объективным противоречием. Внешний предмет является нам во внутреннем движении органов чувств, а переживание самого движения, самой жизнедеятельности как таковой, в отличие от предмета, есть ощущение организмом самого себя. Получается, что одно и то же состояние организма есть и фиксация внешнего по отношению к нему объекта, и самооценка данного состояния.
Как же это происходит? Рассмотрим любое восприятие. Кажется, что здесь мы имеем дело с одним нерасчлененным движением, например движением руки по поверхности предмета. Но так только кажется. Для того чтобы ощущать предмет, рука не только выполняет «приказы», поступающие извне, от самого предмета. Организм, и прежде всего центральная нервная система, также руководит движением. В процессе ощупывания предмета физиологически закрепленные навыки прошлого опыта осуществляют обратную связь с тактильными рецепторами руки. Передавая сигналы движущим мышцам, мозг как бы координирует каждое новое движение. Без такой координирующей подсказки рука беспомощно повиснет, остановится после первого прикосновения к предмету.
А что заставляет мозг координировать каждое новое движение? – Всеобщее, общественное значение, присущее словам и опредмеченное в их вполне материальной организации. Рука коснулась предмета. И сразу же все действия, на которые она способна, которые она выполняла до этого, закрепленные в ее физиологическом устройстве и сформировавшиеся в прошлом опыте, направляют ее дальнейшие движения по поверхности предмета. Одновременно движением руки управляет и сам предмет. Выделение информативных точек (особенностей ощущаемого предмета) оценивается всеми прошлыми навыками: «холодное», «гладкое».. Рука скользит по предмету, восстанавливая его облик. И предмет ощущается как нечто находящееся под  рукой и от руки не зависящее. Но ощущает именно рука. Постоянное соотнесение данного движения с прошлыми навыками как бы «представляет» движение этим навыкам, делает его предметом оценки, проверки, координации. И так же как значение предмета выделяет его в то, что под рукой, так и собственно движение руки по предмету ощущается как нечто отличное от предмета, как мое движение, как ощущаемая жизнедеятельность. Подобное раздвоение единого процесса восприятия постоянно осуществляется в процессе сложной жизнедеятельности организма." (Загадка человеческого Я. Изд. 2-е. М., Политиздат, 1976).
Александр Васильевич Суворов – последний из известных нам теоретиков, которые придали новый важный оттенок значения и смысла понятию "апперцепция".
Рассматривая в широком психологическом контексте проблему саморазвития личности, Суворов, в частности, отталкивается от идеи Виктора Эмиля Франкла о трех видах предопределенностей (обусловленностей) человеческого бытия: среда, влечения и наследственность. А. В. Суворов добавляет к ним четвертый вид – предопределенность внутренней логикой развития-саморазвития, то есть всей историей развития человека от рождения до настоящего момента и даже дальше, если процесс развития-саморазвития не прекратился и если, следовательно, у него есть перспектива – зона ближайшего развития. Четвертый обусловливающий или предопределяющий характер нашего бытия фактор А. В. Суворов назвал "апперцептивной предопределенностью" направленности саморазвития.
Под апперцепцией в данном случае имеется в виду система положительных и отрицательных тенденций саморазвития, а также всевозможных поведенческих, эмоционально-мотивационных, познавательных стереотипов, – система, от которой зависят перспективы саморазвития, или ограниченность перспектив, или даже полное их отсутствие. Таким образом, апперцептивная предопределенность – это и есть внутренняя логика саморазвития, обусловленная всей его предшествующей данному моменту историей и наличными результатами, а потому обусловливающая и его перспективность либо бесперспективность.
Апперцептивная предопределенность саморазвития создается усилиями не только самого субъекта саморазвития, но и всех окружающих его людей. Разумеется, апперцептивной предопределенностью саморазвития не отменяется сознательный выбор направленности этого процесса, а лишь определяется, способен ли вообще субъект на такой выбор, и в какой степени способен.
Следовательно, обоснованное Франклом понимание свободы сохраняет всю свою силу и по отношению к этому четвертому предопределяющему человеческое бытие фактору, как и по отношению к трем выделенным самим Франклом.
Апперцептивные предопределенности могут быть очень разными; следовательно, можно ставить вопрос об их типологии. Ниже эта типология и намечена:
А) апперцептивная предопределенность безграничного саморазвития в самых разных направлениях, обрываемого только физической смертью (это апперцептивная предопределенность личности как универсального, разумного существа, и центральная психолого-педагогическая проблема вообще и данной работы в частности — как раз выяснение условий, обеспечивающих создание такой универсальной апперцептивной предопределенности, предопределяющей, собственно, только свободу от любых предопределенностей, то есть свободу сознательного выбора направленности саморазвития);
Б) апперцептивная предопределенность ограниченного саморазвития, -ограниченного какими-либо поведенческими, эмоционально-мотивационными, познавательными стереотипами, предрассудками, которых человек не может или не хочет преодолеть (например, догматизмом);
В) апперцептивная предопределенность деградации, а не саморазвития, полное безразличие ко всему, нежелание чему-либо учиться, чем-либо серьезно заниматься (здесь по критерию точных причин отсутствия перспектив саморазвития можно выделить ряд подвидов этого деградационного типа апперцептивной предопределенности, анализ и описание которых могли бы стать предметом не одной диссертации). (А. В. Суворов. Человечность как фактор саморазвития личности. М,, 1996).
В этой трактовке развитие-саморазвитие личности зависит от апперцепции, а та определяет собой ее дальнейшую траекторию. Апперцепция находит свое применение как объяснительный принцип.
 
(Окончание следует)
©Борис Михайлович Бим-Бад, 2007.

 




Понравилось? Поделитесь хорошей ссылкой в социальных сетях:



Новости
25 мая 2016
Тодосийчук, А. В. Науке нужны кадры и спрос на инновации

О финансировании науки

подробнее

06 мая 2016
Арест, Михаил. Проблемы математического образования 21 века

Вызовы нового времени и математика в школе

подробнее

26 апреля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения. Окончание

Окончание трактата Яна Амоса Коменского «Матетика»

подробнее

17 февраля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения

Деятельность учения сопровождает деятельность преподавания, и работе учителя соответствует работа учеников. Теоретически и практически это впервые показал Ян Амос Коменский, развивавший МАТЕТИКУ, науку учения, наряду с ДИДАКТИКОЙ, наукой преподавания.  
 
Трактат Коменского «Матетика, то есть наука учения» недавно был переведён на русский язык под редакцией академика РАН и РАО Алексея Львовича Семёнова.

подробнее

17 января 2016
И. М. Фейгенберг. Пути-дороги

Автобиографическая статья выдающегося психолога и педагога Иосифа Моисеевича Фейгенберга (1922-2016)

подробнее

Все новости

Подписка на новости сайта:



Читать в Яндекс.Ленте

Читать в Google Reader


Найдите нас в соцсетях
Facebook
ВКонтакте
Twitter