Бим-Бад Борис Михайлович

Официальный сайт

Много многознаек не имеют разума. Надо стремиться не к многознанию, а к многомыслию.

Демокрит

Бим-Бад Б. М. Амбивалентность как категория агогики. Часть 1

Автор: Б. М. Бим-Бад

Амбивалентность как категория агогики

Б. М. Бим–Бад

Нет другого способа понять человека, кроме изучения его жизни и поведения. Однако то, что мы при этом обнаружим, не может быть описано одной-единственной простой формулой. Неизбежный момент человеческого существования — противоречие. Человек двойствен, человек бесконечно превосходит человека...

Эрнст Кассирер

Постановка вопроса

1. В воспитании и обучении людей разного возраста приходится учитывать принципиальную неоднозначность человека, который может, сохраняя единство характера и жизненного стиля, быть весьма вариабельным.

Человек не несет в себе однозначных свойств. Об этом весьма точно сказано Л. Н. Толстым: "Одно из величайших заблуждений при суждениях о человеке в том, что мы называем, определяем – человека умным, глупым, добрым, злым, сильным, слабым, а человек есть все: все возможности... Как бы хорошо ...ясно высказать текучесть человека, то, что он один и тот же, то злодей, то ангел, то мудрец, то идиот, то силач, то бессильнейшее существо".

Г. Р. Державин утверждал: "Я телом в прахе истлеваю, Умом громам повелеваю, Я царь – я раб – я червь – я бог!".

Что человек – существо двоящееся и двусмысленное, имеющее облик царственный и облик рабий, существо свободное и закованное, сильное и слабое, соединившее в одном бытии величие с ничтожеством, вечное с тленным, убедительно показал Н. А. Бердяев.

"Человеческая природа полярна, антиномична... У человека есть неискоренимая потребность в страдании. Человек не стремится непременно к выгоде. ...безмерная свобода мучит человека, влечет его к гибели. Но человек дорожит этой мукой и этой гибелью." (Н. А. Бердяев. Миросозерцание Достоевского.)

О противоречивости человеческой природы, мечущейся между возвышенным и низменным, добротой и жестокостью, разумом и мракобесием, красотой и безобразием, всем своим творчеством свидетельствует и Герберт Уэллс.

Неоднозначность личности особенно ярко проявляется в ее динамике. Во времени человек весьма изменчив, подчас почти до неузнаваемости. Но и в условной "статике" весьма разнолика амбивалентность (одновременность взаимоисключающих чувств, мыслей, импульсов, качеств, поведения) индивида и амбигуентность (неопределенность, неясность, смутность, двусмысленность) его сознания и подсознания.

2. Неоднозначность человеческих проявлений, отражающая собой постоянное изменение мира в целом как атрибут всех форм саморазвития субстанции, выступает как предпосылка, условие, содержание и среда человеческой активности. Только благодаря амбигуентности человек способен ухватить многоплановость фактов, явлений и процессов внешнего себе и внутреннего (психического мира) в богатстве их изменяющихся обертонов и тембров. Не менее всеобпределяюща роль амбивалентности самосознания. Об этом удачно сказал Уильям Джеймс: "Быть моральным — значит осуществлять тот или иной выбор, и некто делает выбор лишь в ситуации, которая смутна или неопределенна, — в которой никакого единственного основания не существует, или, я бы сказал, оно нежелательно. Это не значит, что один выбор столь же хорош, как и другой, но что решение, какой выбор осуществить, не может быть алгоритмическим, по принципу «либо — либо» (Цит. по: У. Гевид. Понятие "смутности" в философии Уильяма Джеймса. Пер. с англ. Н. Н. Шульгина).

3. В известном смысле воспитание и обучение сводится к двуединой поддержке равновесия* внутреннего мира личности и ее отношений со средой как посильного преодоления разнонаправленности их взаимодействия. Навыков самоуправления требуют от человека самовоспитание и самообразование. По сути дела, развитие человека в том и состоит, чтобы постоянно выдерживать напряжение все новых исключающих компонент в самом себе. И желательно – всячески сохранять и культивировать лучшее, что в них есть.

4. В воспитании и обучении детей, юношей, взрослых и пожилых людей приходится также считаться с неоднозначностью того, что осваивает человек (с содержанием воспитания и образования). Разнородны и полисемантичны ситуации, в которых протекает жизнедеятельность людей, равно как и несомые этими ситуациями пласты культуры, в различном взаимодействии с коими находится меняющийся человек.

5. Слишком сильно (однобоко, так сказать) уравновешенный человек, равно как и неуравновешенный, малопродуктивен, небезопасен для себя и общества. Для самой личности и для окружающих людей вредны также бездумье, бесчувствие, бездействие, бессовестность. И противоположные крайности – умничанье, чрезмерная ранимость, маниакальная деятельность, самообвинение – весьма нежелательны.

6. Ощутима возрастная специфика как проявлений амбивалентности, так и путей и способов гармонизации личности в ходе воспитания и обучения. Соответственно, и самовоспитание людей разного возраста значительно отличается, но вместе с тем характеризуется едиными главными чертами. Если гармонизацией детей и молодежи занимается педагогика (греч. "агогика ребенка"), взрослых людей – андрагогика (греч. "агогика взрослого"), пожилый людей – геронтагогика (греч. "агогика старого"), то общие принципы упорядочения человека как такового изучает агогика.

В настоящей статье уделяется внимание и профилактике, и терапии крайностей и перекосов в саморегулировании человека и в воспитательном вспомоществовании ему в достижении им равнодействующей своего избирательного сознания. В общеагогическом смысле оно мыслится как профилактика и терапия фанатизма, мономании, с одной стороны, и квиетизма, атараксии, – с другой.

I. Неоднозначность человека и общества

Терминология. Под неоднозначностью человеческой психики здесь понимаются различные формы и проявления 1) одновременной противоречивости мотивов, мыслей, поступков, а в процессе принятия решений — смятенности, сложной игры мотивов (амбивалентность, амбигуентность); 2) многомерности стабильных феноменов психики и ее проявлений (вера, научная деятельность, художественное творчество, жизненный стиль), социально— исторических и социально— психологических феноменов, состояний и процессов.

Амбивалентность (от лат. ambo — оба и valentis — имеющий силу) — это одновременность противоположно направленных мотивов и деяний (применительно к поступкам применяется термин "амбитендентность"). Амбивалентностью определяются не просто смешанные чувства и побуждения, а противоречивые, которые испытываются не попеременно, а практически одновременно.

Амбивалентность стала фундаментальным понятием, которое используется при анализе и здоровой, и больной души. Амбивалентность свойственна и индивиду, и группам людей, и большим их мас­сам. В настоящее время амбивалентность предстает как один из законов человеческой натуры, а именно — закон одновременности разнохарактерных (часто противоположных) влечений, чувств, мотивов поступков, ценностей, отношений, ожиданий.

Эйген Блейлер, введя понятие амбивалентности в научный дискурс, рассматривал ее с трех точек зрения. Аффективная амбивалентность означает, что субъект одновременно и любит и ненавидит одного и того же человека, как это имеет место, например, в случае ревности. Интеллектуальная амбивалентность означает одновременное возникновение и сосуществование мыслей противоположного характера. Волевая амбивалентность означает, что человек осуществляет выбор между полюсами своих интенций.

Неоднозначность человека проявляется на всех уровнях его индивидуально— социального бытия.

Явление амбивалентности объясняется способностью чувств, мыслей, отношений и действий человека вступать в самые разные, в частности, взаимоисключающие сочетания.

Амбигуентны, т. е. неясны, размыты, смутны, многозначны, подчас двусмысленны языковые и художественные феномены, основоположения наук, принципы искусства и практики, а также явления коллективного сознания и коллективного бессознательного.

Амбивалентность и амбигуентность как индивидуальные свойства

Ощущения и восприятия. Двойственность нервных процессов на физиологическом уровне выявил А. А. Ухтомский. Доминанта как фактор поведения. В каждый момент на сенсорную систему действует множество раздражителей. Процесс распознавания какого— либо определенного сти­мула есть поэтому следствие сочетания факторов, характерных для данной си­туации. Возникновение ощущения зависит и от интенсивности раздражи­теля, и от соотношения побочных факторов, и от накопленного человеком опыта.

Восприятие и его преобразование невозможны без синтезирования времени и пространства. Тайна сочетания форм восприятия, изменения его масштабов, превращаемость осознавалась в науке давно. А. А. Ухтомский. Доминанта как фактор поведения дал ей имя: хронотоп. Xронотоп — это живое синкретичное измерение пространства и времени, в котором они нераздельны.

Но хронотоп имманентно двулик. Это в такой же степени "осовремененность пространства", в какой и "опространственность времени". Ухтомский. Доминанта как фактор поведения исходил из того, что гетерохрония есть условие возможной гармонии: увязка во времени, в скоростях, в ритмах действия, а, значит, и в сроках выполнения отдельных элементов — образует из пространственно разделенных групп функционально определенный "центр" — доминанту.

На учение о двойственности хронотопа до сих пор опирается мировая наука, изучающая живые движения и действия. С ним согласуется физиология активности, созданная Н. А. Бернштейном.

Чувства. Мы обнаруживаем неоднозначность каждой бытийной ценности: "Любовь к красоте и смущение перед ней", "Любовь к хорошим людям и неприязнь к ним", "Поиск совершенства и желание разрушить его" и т. п. Все мы должны как-то нейтрализовывать эти разрушительные импульсы внутри нас. (А. Маслоу. Новые рубежи человеческой природы).

К самым прекрасным чувствам человека слишком часто примешивается страх. Например, страх красоты. Так, в народной культуре, как и в культуре книжной, двоится образ Лилит – это демон в облике ослепительно прекрасной женщины, соблазнительницы и в то же время губительницы рожениц и младенцев. Власть женской красоты наделяется демонической, губительной силой. Наиболее известные примеры – рассказ Анатоля Франса «Дочь Лилит», стихотворение Марины Цветаевой «Попытка ревности», рассказ Давида Фришмана «Лилит» и др. (Елена Носенко).

Чувство прекрасного, сама красота, представляется полярной, двоящейся, противоречивой. Слишком известны эти слова Мити Карамазова: "Красота... Тут берега сходятся, тут все противоречия вместе живут...". (см.: Н. А. Бердяев. Миросозерцание Достоевского).

Страх счастья. "В одном из юношеских писем Гоголя есть удивительная и печальная фраза: «Я разгадывал науку веселой и счастливой жизни, удивлялся, как люди, жадные счастья, немедленно убегают от него, встретившись с ним...» Значит, Гоголь видел не только свое собственное «немедленное бегство от счастья», он также видел и бегство других.", — замечал М. М. Зощенко и повествовал о своем страхе, с которым он столкнулся по выздоровлении от долгой мучительной болезни:

"Жизнь стала возвращаться ко мне. И она возвращалась с такой быстротой и с такой силой, что я был поражен и даже растерян.
    Я поднялся с постели уже не тем, кем я был. Необыкновенно здоровый, сильный, с огромной радостью в сердце, я встал с моей постели.
    Каждый час, каждая минута моей жизни наполнялись каким-то восторгом, счастьем, ликованием.
    Я не знал этого раньше.
    Моя голова стала необыкновенно ясной, сердце было раскрыто, воля свободна.
    Почти потрясенный, я следил за каждым моим движением, поступком, желанием. Все было крайне ново, удивительно, странно.
    Я впервые почувствовал вкус еды, запах хлеба. Я впервые понял, что такое сон, спокойствие, отдых.
    Я почти заметался, не зная, куда мне девать мои варварские силы, столь непривычные для меня, столь не скованные цепями. Как танк двинулся я по полям моей жизни, с легкостью преодолевая все препятствия, все преграды.
    Я чуть было не натворил много бед, не соразмеряя своих новых шагов и поступков.
    И тогда я задумался над своей новой жизнью. И она показалась мне не столь привлекательной, как вначале. Мне показалось, что я стал людям приносить больше горя, чем раньше, когда я был скованный, слабый. Да, это было так.     
    И новая печаль мне сжала грудь —
    Мне стало жаль моих покинутых цепей." (М. М. Зощенко Перед восходом солнца).

Страх достижений, побед, величия подробно исследовал Абрахам Маслоу.

"Мы постоянно — и, вероятно, неизбежно — проявляем противоречивое и двойственное отношение к высшим возможностям других людей и человека вообще. Разумеется, мы любим хороших людей, святых, честных, доброжелательных, чистых, восхищаемся ими. Но разве можно, заглянув в глубины человеческого естества, не признать наличие смешанных, а часто даже враждебных чувств по отношению к святым людям? Или к очень красивым женщинам и мужчинам? Или к великим творцам? Или к нашим интеллектуальным гениям? Не надо быть психотерапевтом, чтобы увидеть это явление, — назовем его "контр-оцениванием".

Конечно, мы восхищаемся людьми, воплотившими в себе истину, добро, красоту, справедливость, совершенство, успех. Но одновременно они заставляют нас испытывать неловкость, беспокойство, смущение, в какой— то мере ревность или зависть, чувство неполноценности, неуклюжести. Они лишают нас нашего апломба, самообладания, самоуважения.

Величайшие люди самим своим существованием, независимо от своих намерений, заставляют нас ощутить нашу меньшую ценность.

... Есть неосознанный страх правдивых, добрых, красивых и т. п. людей, скрытая враждебность к ним. Если научиться более чистой любви к высшим ценностям в других людях, это это побудит любить такие ценности и в самом себе, в меньшей мере боясь их.

Страх и благоговение перед высшими достижениями — это не обязательно только нечто отрицательное, заставляющее нас ежиться или спасаться бегством. Они могут выступить как желательные, приносящие наслаждение чувства, способные привести нас к наивысшему экстазу и восторгу.

К избеганию величия может побуждать страх стать жертвой паранойи, мании величия. Здесь необходимо идти вперед, преодолевая все сомнения. Уклонение от собственного роста, низкий уровень притязаний, боязнь делать то, что ты способен делать, внешнее смирение — это фактически защиты от претензий на величие, высокомерие, гордыню. Есть люди, которые не могут достичь благотворной интеграции смирения и гордости — интеграции, абсолютно необходимой для творческой работы.

Мы занимаем двойственную позицию и по отношению к нашим собственным высшим возможностям. Большинство из нас определенно может быть человечнее, чем мы есть. Все мы обладаем неиспользованными или не полностью развитыми потенциями. Определенно можно сказать, что мы страшимся наших высших (как и низших) возможностей. Мы обычно боимся стать такими, какими предстаем в наши лучшие моменты, в наиболее благоприятствующих условиях, проявляя наибольшее мужество. Нас радуют и даже приводят в трепет те возможности, которые мы обнаруживаем в себе в такие пиковые моменты — но одновременно мы содрогаемся от слабости и страха перед лицом этих же самых возможностей. (А. Маслоу. Новые рубежи человеческой природы).

Но и самый страх дает подчас удовольствие: "Что ж? Тайну прелесть находила / И в самом ужасе она: / Так нас природа сотворила, / К противуречию склонна. (А. С. Пушкин. Евгений Онегин. Глава пятая. Строфа VII).

А радость долгожданного свидания, напротив, может вызвать смертельное страдание. "Рано утром гость желанный, / День и ночь так долго жданный, / Издалеча наконец / Воротился царь-отец. / На него она взглянула, / Тяжелешенько вздохнула, / Восхищенья не снесла, / И к обедне умерла." (Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях).

Амбивалентность власти и убийства смешивают в одном химическом сродстве страх и наслаждение. “Нас уверяют медики: есть люди, В убийстве находящие приятность. Когда я ключ в замок влагаю, то же Я чувствую, что чувствовать должны Они, вонзая в жертву нож: приятно/ И страшно вместе” (А. С. Пушкин, Скупой рыцарь, сц. 2).

Подчас внезапно у человека возникают странные для него самого чувства — "мгновенное шипение змеи": "Мне стало грустно: на высокой дом Глядел я косо. Если в эту пору Пожар его бы охватил кругом, То моему б озлобленному взору Приятно было пламя. Странным сном Бывает сердце полно; много вздору Приходит нам на ум, когда бредем Одни или с товарищем вдвоем. Тогда блажен, кто крепко словом правит И держит мысль на привязи свою, Кто в сердце усыпляет или давит Мгновенно прошипевшую змию..." (А. С. Пушкин. Домик в Коломне).

Весьма распространено раздвоение аффективного и рационального отношения человека к другому. Это означает, что человек может ощущать, что ему симпатичен некто, обладающий неприятными, отрицательными чертами, но при этом эмоциональное отношение уживается с рассудочным. В то же время некто, обладающий объективными достоинствами, которые нельзя не признать, может вызывать неприязнь.

Из всех человеческих чувств наиболее противоречива любовь.

Любовь и страх, любовь и обида, любовь и раздражение, симпатия и враждебность — чувства, которые возлюбленные нередко питают друг к другу. Есть любовь к мучителю и губителю, любовь к похитителям и пр.

"Кажется, нет на земле ничего более сложного и причудливого, чем диалектика любви, воинствующей и спасающей, разящей и мирящей. "Забыли вы, что в мире есть любовь, которая и жжет, и губит?!..." (Николай Устрялов. Проблема прогресса (философия истории).

Любовь, бешенство, стыд, сознание глупости и невольное преклонение. "Я вас люблю, — хоть я бешусь, Хоть это труд и стыд напрасный, И в этой глупости несчастной У ваших ног я признаюсь!" (А. С. Пушкин. Признание).

"Тебя сравненьем не унижу; Как это платье, хороша, Твоя раскрашена душа; Люблю тебя и ненавижу!" (Шарль Бодлер. Слишком веселой. Перевод В. Микушевича).

Любовь не в силах вытеснить из сердца некоего "смутного влеченья". О борьбе любви с мотивом неясным, неопределимым читаем у Пушкина: "Когда б не смутное влеченье Чего-то жаждущей души, Я здесь остался б — наслажденье Вкушать в неведомой тиши: Забыл бы всех желаний трепет, Мечтою б целый мир назвал — И всё бы слушал этот лепет, Всё б эти ножки целовал...".

Любовь матери к ребенку, как правило, отличается ярко выраженной амбивалентностью. Двойственность чувств матери к ребенку. Некоторые матери, жалуясь на то, как много времени отнимают заботы о ребенке, одновременно признаются, что им нравится заниматься с ним. Одновременное выражение положительных и отрицательных эмоций по отношению к ребенку весьма обычно для матерей.

Одновременность враждебности и симпатии между людьми оказывается, по меньшей мере, некоторой фор­мой или основой человеческих отношений. Сильный интерес, который, например, человек испытывает именно к страданиям дру­гих людей, можно объяснить только смешением обеих мотиви­ровок. Личность, даже и не под­вергаясь нападению, лишь реагируя на самовыражения других, не способна утверждать себя иначе, как через оппозицию. Первое побуждение, при помощи которого она себя утверждает, есть отрицание другого. У человека действительно есть формальное вле­чение враждебности как парная противоположность потребно­сти в симпатии. (Георг Зиммель. Человек как враг)

Двойственность чувств, которую мы зачастую в себе подавляем и стараемся не показывать окружающим, иногда проявляется весьма причудливо. Пример подобной амбивалентности рассказчик нижеследующей истории имел возможность наблюдать совсем недавно в США.

"Сижу в мексиканском ресторане, по ходу дела рассматриваю публику. В зал входит семейная пара с грудным ребенком. Мужчина с палочкой, заметно прихрамывает. Прическа выдает в нем кадрового военного. Садятся за соседний стол. К ним подлетает официант — молодой чернокожий паренек, дружелюбный и улыбчивый. Пока принимает заказ, между делом интересуется, уж не из Ирака ли он приехал.

Да, — говорит мужчина, — только вчера прилетел из Франкфурта, где был в двухнедельном отпуске на лечении.

А до того? В Багдаде? — интересуется официант.

Фалуджа, — не очень охотно отвечает солдат. Официант берет заказ, приносит какието закуски и отходит в сторону...

Через пять минут он возвращается, но уже не один, а в сопровождении тучного мужчины с гладко зализанными назад черными, как смоль волосами. Человек этот переваливается на коротких ножках, как гусак. Лицо у него покрыто мелкими бисеринками пота, он явно нервничает, хотя и старается это скрыть.

Официант с мужчиной подходят к столу солдата с женой, и коротышка представляется:

Сэр! Я — владелец этого ресторана. Хочу вам сказать, что я полностью против войны, которую развязало наше правительство и в которой вам пришлось участвовать. Считаю, что эта война — позорная акция, ложащаяся большим пятном на всю нацию! Но я пришел сюда не за тем, чтобы выразить свое возмущение, а для того, чтобы выразить мое восхищение вашим мужеством и тем, что вы, как мужчина и солдат, выполняете свой долг, рискуете жизнью и верны присяге и президенту, которого я не выношу! Сэр! Ваш сегодняшний обед — за мой счет. Я с героев денег не беру! (Наблюдение Б. Н. Еникеева: http://hghltd.yandex.com/yandbtm?url).

Познание. Знание. Интеллект. Подавляющему большинству людей свойственна амбивалентность познания как такового и амбигуентность понятий и понимания. Люди живут с неопределенными представлениями вместо концептов, не замечая разницы между ними.

Путь от смутных к ясным понятиям и есть образование, но приходится признать, что это — бесконечная и до конца не достижимая цель.

И сама истина объективного мира, и познание ее равно противоречивы. Ведь познание есть понимание противоположных свойств вселенной, природы и общества. "Во всем мире нет ничего более мягкого и податливого, чем вода, но она точит твердое и крепкое, Никто не может ее одолеть, хотя любой может ее потеснить. Податливое побеждает крепкое, мягкое одолевает твердое... То, что порождает друг друга — это бытие и небытие, то, что уравновешивает друг друга — это тяжелое и легкое... то, что служит друг другу — это высокое и низкое..., и так без конца." (Лао-цзы. Пер. А. Кувшинова).

Объективное неотъемлемо от субъективного в методах познания. "А. А. Ухтомский. Доминанта как фактор поведения резонно сказал, что субъективное не менее объективно, чем т. н. объективное." (В. П. Зинченко)

Познание наше столь же синтетично, сколь и аналитично. Научный метод и аналитичен и синтетичен, но не в смысле только рядоположенности или попеременности этих двух моментов познания, а в том смысле, что научный метод в каждом своем движении в одно и то же время аналитичен и синтетичен.

Вечно недостаточное, изменяемое, подправляемое человеческое знание (наука) внутренней причиной развития имеет противоречие между уже известным и еще неизвестным. Ученое незнание Кузанца — больше, чем оксюморон.

Отсюда — вечная неудовлетворенность человека познанным, недовольство ума собой и тоска по идеалу.

"Если бы человеческий ум и впрямь был доволен собой, следовало бы говорить не об уме, а о слабоумии.

Удовлетворение вряд ли будут испытывать и грядущие поколения, ибо даже когда человеческий ум обитал в им самим же придуманном универсуме, то и тогда не чувствовал себя легко и привольно." (Генри Адамс. Воспитание Генри Адамса. Пер. с англ. М. Шерешевской).

Приобрести образованности нельзя, не проникнув в процесс рождения незнания из знания. Иначе нас поджидает или нежелательное самомнение, или бессильное недоверие к себе.

Неопределенность есть стихия познания и науки, оправдание их существования, неизменная характеристика их оснований.

Современная наука часто видит возможности собственного развития именно на стороне неистинного, в фальсификации, в выдвижении рискованных гипотез, про которые заранее известно, что они могут быть неистинными, и, наконец, в научной критике, превращающей считавшиеся верными суждения в ложные. Но возможно и обратное перемещение — со стороны неистинного на сторону истинного (Р. Штихве. Амбивалентность, индифферентность и социология чужого. Пер. с нем. Т. С. Головой).

Мы нуждаемся в истине, любим и ищем ее. Одновременно мы слишком часто страшимся знать истину и еще чаще боимся передавать ее другим. Ведь в определенных случаях такое знание автоматически налагает ответственность, которая может порождать тревогу. Между тем, можно попросту избежать ответственности и тревоги, не допустив истину в сознание (А. Маслоу. Новые рубежи человеческой природы).

В свое время Георг Кристоф Лихтенберг заметил: "Мы, правда, уже не сжигаем ведьм, но сжигаем каждое письмо, в котором содержится правда".

Иногда человек и хочет, и не хочет знать диагноза своих заболеваний.

Люди склонны объявлять войну разуму ради сохранения дорогого их сердцу неразумия. "Тьмы низких истин мне дороже Нас возвышающий обман..." (А. С. Пушкин. Герой).

На эту тему есть глубокие рассуждения М. М. Зощенко.

"Разум побеждает страдания. Но «страдальцы» отнюдь не хотят сдавать своих позиций.

Именно они объявили горе разуму и стали опасаться его, решив, что все страдания происходят от него и ни от чего больше.

Чем же, однако, разум так не угодил, чем рассердил и разгневал страдальцев?

Как много и какие тяжкие страдания иной раз испытывают люди.

Они испытывают эти страдания чуть ли не при всех обстоятельствах горемычной человеческой жизни, чуть ли не на каждом перекрестке их пути.

Эти страдания происходят и от физических причин, и от причин, лежащих в глубинах психики, и от причин внешних, которые иной раз с немалой силой влияют на ту сложную сумму дел и поступков, какая именуется человеческой жизнью.

Эти страдания нередко сопровождаются страхом.

Страх довершает картину жизни.

Страх усиливает страдания, разоружает людей и нередко, как мы видели, влечет их к смерти.

Однако разум побеждает страх... И, борясь на этих путях, люди шаг за шагом оттесняют страхи, какие непрерывно владеют ими." (Перед восходом солнца).

Отношение к несомому разумом знанию о будущем также весьма противоречиво. "Будущее фатально, с одной стороны, и оказывается вариативным, с другой, и допускает реализацию одного исхода из некоего ограниченного набора возможных. Смысловая полярность двух понятий — "предельность-определенность" и "беспредельность-неопределенность" — не исключает переклички их на уровне, открываемом внутренней формой этих слов, и тем самым объединяет их — при всем их различии — в некоем едином классе явлений.

О единстве двух полюсов — судьбы, полностью чуждой случайности, и случая, никогда не выступающего как необходимость, — можно догадываться и по тому, что между ними все-таки лежит некое промежуточное пространство, заполненное явлениями "переходно-соединяющего" характера — воля богов, духов, разных сил — добрых, злых и нейтральных, — которые в одних случаях достаточно мощны, чтобы их принимали как судьбу, а в других — достаточно слепы (хотя и не абсолютно), чтобы отождествлять их волю с действием случая.

Подобная двойственность состояний человека в отношении судьбы дает повод думать об отсутствии в образе судьбы монолитности, окончательности, неизменяемости и непререкаемости и о небезразличии в этом образе судьбы — к самому человеку, с которым она вступает в своеобразный "игровой" контакт.

Знание о человеке и судьбе никогда не обретает предела и, значит, тоже сохраняет неокончательность и присущую всему неоконченному неопределенность, расплывчатость, размытость. Человек исполняет общечеловеческую судьбу и одновременно свою часть из общего. Однако он не просто протаптывает свою тропинку на общей дороге: оба пути то сплетаются, сливаются друг с другом, то дают самые неожиданные девиации." (Т. В. Цивьян. Человек и его судьба – приговор и модели мира).

Амбивалентность познавательных процессов сохраняется и в старости. Ей тоже свойственна одновременность мудрости и глупости, ценности накопленного опыта и его заведомой ограниченности. Сама по себе старость не делает нас умнее (Платон. Лахет, 188 a— b).

Амбивалентно отношение пожилых людей к своим ошибкам как к ценному опыту, который человек завещает потомкам. Одновременно старики думают о своем существовании как безусловно лишнем, вне зависимости от его реального наполнения и от обстоятельств жизни.

Старость есть время уменьшения жизненных сил и возможности пожать плоды своего труда. Относительно ранний выход на пенсию многочисленной когорты людей, обладающих определенными средствами, изменил представления о старости. Появилось представление о старости как о времени познания жизни, познания радости, познания вообще.

Воля. Что первично – страсть или разум? Воля или интеллект? Как говорит народ, ум с сердцем — не в ладу.

Противопоставление разума и воли обнаруживает противоречивость человека. Поведение человека включает в себя принятие реше­ния, акт выбора. Выбор особенно сложен в ситуации риска. Риск ставит под уг­розу удовлетворение какой-либо важной из потребностей. При этом нередко побеждает мотив риска, который частью людей воспринимается как самостоятельная ценность. (Ф. Е. Василюк. Психология переживания).

Одна из основных функций воли состоит в том, чтобы не дать этой борьбе остановить или отклонить активность субъекта. В этом смысле воля — борьба с борьбой мотивов... Воля по своей сущности — "орган" целостного человека, она защищает интересы той или иной деятельности не в силу своего подчинения ей, а по свободному решению сознания, вытекающему из этого жизненного замысла.

В той мере, в какой поведение утрачивает это опосредствование сознанием, оно перестает быть и волевым, какие бы препятствия оно ни преодолевало и каких бы усилий это ни стоило субъекту (Ф. Е. Василюк. Там же).

Когда разум, сам по себе очень противоречивый, молчит, говорит амбивалентность искушений. Притягательность греха, немотивированность преступления удивляла Блаженного Августина. Вот фрагмент его воспоминания о грехах своей молодости.

"Я украл то, что у меня имелось в изобилии и притом было гораздо лучше: я хотел насладиться не тем, что стремился уворовать, а самим воровством и грехом. По соседству с нашим виноградником стояла груша, отягощенная плодами, ничуть не соблазнительными ни по виду, ни по вкусу. Негодные мальчишки, мы отправились отрясти ее и забрать свою добычу в глухую полночь; по губительному обычаю наши уличные забавы затягивались до этого времени. Мы унесли оттуда огромную ношу не для еды себе (если даже кое-что и съели); и мы готовы были выбросить ее хоть свиньям, лишь бы совершить поступок, который тем был приятен, что был запретен.

Вот сердце мое. Господи, вот сердце мое, над которым Ты сжалился, когда оно было на дне бездны. Пусть скажет Тебе сейчас сердце мое, зачем оно искало быть злым безо всякой цели. Причиной моей испорченности была ведь только моя испорченность.

Она была гадка, и я любил ее; я любил погибель; я любил падение свое; не то, что побуждало меня к падению; самое падение свое любил я, гнусная душа, скатившаяся из крепости Твоей в погибель, ищущая желанного не путем порока, но ищущая самый порок.

Есть своя прелесть в красивых предметах, в золоте, серебре и прочем; только взаимная приязнь делает приятным телесное прикосновение; каждому чувству говорят воспринимаемые им особенности предметов. В земных почестях, в праве распоряжаться и стоять во главе есть своя красота; она заставляет и раба жадно стремиться к свободе.

... Итак, когда спрашивают, по какой причине совершено преступление, то обычно она представляется вероятной только в том случае, если можно обнаружить или стремление достичь какое-либо из тех благ, которые мы назвали низшими, или же страх перед их потерей. Они прекрасны и почетны, хотя по сравнению с высшими, счастливящими человека, презренны и низменны...

Что же было мне, несчастному, мило в тебе, воровство мое, ночное преступление мое, совершенное в шестнадцатилетнем возрасте? ... Сорванное я бросил, отведав одной неправды, которой радостно насладился. Я спрашиваю теперь, что доставляло мне удовольствие в этом воровстве? В нем нет никакой привлекательности, не говоря уже о той, какая есть в справедливости и благоразумии, какая есть в человеческом разуме, в памяти, чувствах и полной сил жизни; в нем нет даже той ущербной и мнимой привлекательности, которая есть в обольщающем пороке. (Исповедь, IV, 1 - 12).

Волевая амбивалентность означает, например, что субъект одновременно хочет и не хочет одного и того же (например, спать и не спать).

Амбивалентность волевых процессов ярко показал С. Л. Рубинштейн.

"Исходное побуждение к действию образуется стремлением – внутренним противоречивым состоянием недостатка, нужды, страдания, беспокойства и вместе с тем напряжения. За побуждением к действию и постановкой цели не всегда сразу следует действие. Случается, что прежде, чем наступило действие, появляется сомнение либо в данной цели, либо в средствах, которые ведут к ее достижению. Иногда почти одновременно появляется несколько конкурирующих целей, возникает мысль о возможных нежелательных последствиях того поведения, которое ведет к достижению желанной цели, и в результате образуется задержка. Между побуждением и действием вклиниваются размышление и борьба мотивов.

В волевом акте часто заключены борьба, противоречие, раздвоение. У человека есть много различных потребностей и интересов, и некоторые из них оказываются несовместимыми.

Но и тогда, когда противоречие не выступает непосредственно в мучительном чувстве раздвоения, сознательное мыслящее существо, у которого возникает желание совершить некоторое действие, обычно склонно подвергнуть его предварительному анализу.

Учет последствий предполагаемого действия сплошь и рядом обнаруживает, что желание, порожденное одной потребностью или определенным интересом, в конкретной ситуации оказывается осуществимым лишь за счет другого желания. Желательное само по себе действие может при определенных условиях привести к нежелательным последствиям.

Волевой акт – это активность, которая заключает в себе и самоограничение. Сила воли заключается не только в умении осуществлять свои желания, но и в умении подавлять некоторые из них, подчиняя одни из них другим и любое из них – задачам и целям, которым личные желания должны быть подчинены.

Выбор требует оценки.

Иногда в свете новых мыслей, под воздействием новых чувств то, что недавно еще казалось таким важным, вдруг представилось ничтожным, и то, что не так давно казалось желанным и дорогим, вдруг утратило свою привлекательность. Все разрешилось, и нужно уже не столько принимать решение, сколько констатировать его.

Но бывает и так, что до самого конца и при самом принятии решения каждый из мотивов сохраняет еще свою силу, ни одна возможность сама по себе не отпала, и решение в пользу одного мотива принимается не потому, что действенная сила остальных исчерпана, что другие побуждения утратили свою привлекательность, а потому, что осознана необходимость или целесообразность принести все это в жертву. Принятие решения, а затем и следующее за ним исполнение в таком случае обычно сопровождаются ярко выраженным усилием.

В известном смысле каждый волевой акт включает в себя решение, поскольку он предполагает принятие определенной цели и открывает соответствующему желанию доступ к действию, направленному на ее осуществление. В борьбе с реальными трудностями способность к волевому усилию приобретает существенное значение как важнейший компонент или проявление воли.

Процессы или операции, посредством которых приходят к решению, в разных условиях бывают различными.

В тех случаях, когда главная трудность заключается в том, чтобы знать, как поступить, для решения достаточно осмыслить положение и подвести данный конкретный случай под какую-то общую категорию. Как только вновь представившийся случай включен в какую— то привычную рубрику, уже известно, как с ним быть. Так решаются прежде всего более или менее обыденные вопросы, особенно опытными и не очень импульсивными людьми.

У натур импульсивных значительную роль в принятии решения могут играть обстоятельства. Некоторые импульсивные, страстные и уверенные в себе натуры иногда как бы преднамеренно отдают себя во власть обстоятельств, в полной уверенности, что надлежащий момент принесет надлежащее решение.

Нерешительные люди, особенно когда положение сложно, осознавая это, иногда намеренно оттягивают решение, ожидая, что изменение ситуации само принесет желанный результат или сделает принятие решения более легким, вынудив принять его.

Иногда в затруднительных случаях люди облегчают себе решение тем, что принимают его как бы условно, приурочивая исполнение к определенным, не зависящим от их решения, обстоятельствам, при наличии которых оно вступает в силу. Так, будучи не в силах сразу оторваться от увлекательной книги и взяться за скучную работу, человек принимает решение сделать это, как только часы пробьют такой-то час. Окончательное решение или по крайней мере исполнение его перекладывается на обстоятельства, принятие решения – как бы условное – этим облегчается." (С. Л. Рубинштейн. Основы общей психологии).

Подчинение страстей разуму как достижение внутренней свободы на личностном уровне связано с проблемой и внешней свободы. Взаимосвязь этих внутренних и внешних проблем плодотворно исследовал Эрих Фромм.

"Может ли свобода стать бременем, непосильным для человека, чем-то таким, от чего он старается избавиться? Почему для одних свобода — это заветная цель, а для других — угроза? Не существует ли — кроме врожденного стремления к свободе — и инстинктивной тяги к подчинению? Если нет, то как объяснить ту притягательность, которую имеет для многих подчинение вождю? Всегда ли подчинение возникает по отношению к явной внешней власти или возможно подчинение интериоризованным авторитетам, таким, как долг и совесть, либо анонимным авторитетам вроде общественного мнения?

Не является ли подчинение источником некоего скрытого удовлетворения; а если так, то в чем состоит его сущность? Какие психологические условия способствуют усилению этих стремлений? Какие социальные условия в свою очередь являются основой для возникновения этих психологических условий?

Примером динамической адаптации может послужить такая, когда ребенок подчиняется строгому, суровому отцу; он слишком боится отца, чтобы поступать иначе, и становится "послушным". В то время как он приспосабливается к неизбежной ситуации, в нем что-то происходит. Может развиться интенсивная враждебность по отношению к отцу, которую он будет подавлять, ибо не только проявить, но даже осознать ее было бы слишком опасно. Эта подавленная враждебность — хотя она никак не проявляется — становится динамическим фактором его характера. Она может усилить страх ребенка перед отцом и тем самым повести к еще большему подчинению; может вызвать беспредметный бунт — не против кого-либо конкретно, а против жизни вообще.

Здесь индивид приспосабливается к внешним условиям, но такое приспособление изменяет его; в нем возникают новые стремления, новые тревоги." (Бегство от свободы).

Людям свойственно колебаться между удовлетворением потребно­стей и достижением свободы от потребностей. Отсюда — разнообразные учения о нирване, автаркии, отказе от каких-либо потребностей. Сильная или постоянная потребность, становясь зависимостью, унижает, оскорбляет своей властью над личностью.

В любом и каждом волевом усилии, необходимом для удовлетворения потребности, человек противостоит власти импульсивных желаний. Для во­левого акта характерно не только переживание "я хочу", но и настроение "через не хочу" — преодоления нежелания (ср. поговорку "на всякое хотенье есть терпенье").

Так, человек одновременно желает постоянного (инвариантного) в своей жизни, консервативного, и разнообразного, нового, необычного. Накаплива­ется однообразие — возникает потребность в многообразности бытия. И наоборот.

В душе многих людей идет борьба между стремлением к созерцанию и потребностью в действии. Между умеренностью и излишествами. И т. д.

Противоречивость исторических, культурных и социально-психологических феноменов, состояний и процессов

Историко-социальная амбивалентность. Социум соткан из противоречий. "Если в жизни каждого человека ежечасно, ежеминутно ощущается двойственная его природа, — фактическая погруженность в дурное и несовершенное при неизбывной тоске по лучшему и совершенному, — то та же двойственность зла и добра тяготеет и над человечеством. Относительное и конечное бессильно воплотить абсолютное и вечное; но, будучи бессильно его воплотить адекватно и всецело, оно не устает к нему стремиться, носить его в себе, как образ и цель. Это коренной антиномизм исторического сознания.

Основной дуализм абсолютного и относительного, в аспекте воли обертывающийся противоположностью добра и зла, пронизывает собою насквозь движение всемирно— исторической жизни. К нему в конечной инстанции восходит вся необозримая пестрота исторической действительности.

Прогресс в одной сфере часто уравновешивается связанным с ним регрессом в другой, и наоборот. Рост богатства нередко способствовал порче нравов. Рост знаний зачастую развивал разочарование в них, пресыщенность, подавленность ими. Перегруженность культурою вела неоднократно к истощению жизненных сил: утонченность малоустойчива.

Известно, далее, что эпохи политического застоя, реакции, угнетения личности бывали в то же время эпохами расцвета искусств, литературы, и, конечно, не случайно: духовные энергии, лишенные возможности воплощаться в деле и в действии, уходят в слово, в мысль, в литературный образ.

Подъем — родной брат упадка. Одна ценность утверждается, обычно, на могиле другой.

История учит также, что прогрессивное развитие одной группы человечества протекает, по большей части, ценою регресса или даже распада другой его группы: вытесняют друг друга нации, классы, государства, поколения. Интенсивность, глубина культуры плохо уживается с ее количественной усвояемостью, экстенсивностью, элементарной полезностью. Всеобщее обучение не увеличило количества гениев на земле, — скорее, уменьшило его." (Н. В. Устрялов. Проблема прогресса: философия истории).

Любое улучшение жизни непременно сопряжено с появлением новых видов "страданий и стеснений человеческих", и потому прогресс есть "новое перерождение тягостей жизни" (К. Н. Леонтьев).

Противоречия социума сопряжены с разнонаправленностью человеческих стремлений и, в свою очередь, влияют на становление и развитие индивидуальности. Об этом очень точно писал Генри Адамс.

"В Бостоне, городе пуритан, всегда существовало и темное начало. В смысле воспитания преступный Бостон трудно переоценить: редкий мальчишка не проявлял к нему острого интереса. Настоящему негодяю надо обладать хорошим физическим развитием и талантом, а Генри Адамс был лишен и того и другого, тем не менее он наравне со всеми мальчиками не избежал соприкосновений с грехом самого низкого пошиба. В поле зрения юных бостонцев постоянно попадало чье-то преступное поведение, зачаровывая их ореолом силы и свободы, преимуществом над цивилизованностью и благонравием. Преступать еще могли бояться, но преступивших, честно говоря, не презирал никто. А поступки подобного рода, закаляя дух, сказывались на воспитании сильнее школы.

К счастью, мальчики воспринимают противоречия так же легко, как взрослые, иначе наш мальчик, пожалуй, слишком рано набрался бы мудрости." (Генри Адамс. Воспитание Генри Адамса. Пер. с англ. М. Шерешевской).

Начиная, самое позднее, с Роберта Кинга Мертона (70-е гг. XX в.), известно, что амбивалентность в современном обществе является непременным элементом институционализации ролей, в особенности профессиональных.

"Мертон исходит из того, что профессиональные роли институционализируют переплетение норм и контр-норм, в котором, возможно, предпочтение отдается какой-либо одной из сторон, но оно никоим образом не скрывает в себе подавление противоположной стороны или ее нерелевантность. Одним из лучших примеров этого является ориентация врача в современном обществе, которая определяется «отстраненной заботой», видом эмпатического соучастия, которое сочетается с отстраненностью. Ясно, что невозможно удовлетворять одновременно обеим сторонам этой нормативной структуры ожиданий, и в этой связи, по Мертону, возникает колебание, которое беспрестанно пытается попеременно удовлетворять сначала одному, а затем и другому императиву.

Это предпринятое Мертоном определение амбивалентности — через институционализацию противоречащих друг другу норм и колебание как способ разрешения этого противоречия, — кроме прочего, показывает ее родственность понятию парадокса, которое столь же охотно определяют через нескончаемые колебания как одну из структур парадокса. Разница между парадоксом и амбивалентностью заключается именно в характеристике нескончаемости. Парадокс является более строгой формой в том смысле, что он неизбежно — в соответствии со своей внутренней логикой — каждый раз ведет к другому полюсу. У Мертона мы не находим объяснения этой вездесущности амбивалентности; но можно предположить, что он сослался бы на растущую дифференциацию общества и соответствующую ей плюрализацию ролевых отношений, которой в отдельной роли можно удовлетворять лишь через противоречивый набор норм.

У Толкотта Парсонса также несложно найти параллельные рассуждения. Хороший пример мы находим у Парсонса в его социологии профессии, в его парадигме терапевтической деятельности, которая относится в первую очередь к психотерапии и воспитанию. Одним из элементов этой парадигмы является различение «отказа от принципа взаимности» и «дозволения».

Здесь имеется в виду, что, с одной стороны, человек ведет себя снисходительно по отношению к отклонившемуся от нормы, то есть воздерживается от осуждения, что в результате лишь затруднило бы общение. Такому поведению противостоит императив «отказа от принципа взаимности»: снисходительное отношение никоим образом не должно превращаться в попустительство, которое может укрепить нарушителя в его девиации." (Р. Штихве. Амбивалентность, индифферентность и социология чужого. Пер. с нем. Т. С. Головой).

Отказ от сложности человека при попытках обустроить коллективную жизнь приводит к весьма грустным следствиям. "Идея простого политического устройства изначально порочна, чтобы не сказать больше», — утверждал Эдмунд Бёрк в своих «Размышлениях о Французской революции». Сложность и противоречивость человеческой природы, в которой рациональные мотивы тесно переплетены со страстями и чувствами различного качества, неизбежно предопределяет сложность и противоречивость мира политики.

Бёрк показал, что разнообразные психологические комбинации и сочетание рационального и иррационального в человеческих поступках делают политику областью «запутанного», областью со множеством «темных и скрытых сил», которая никогда не сможет в полной мере стать прозрачной для разума и не поддается препарированию с помощью нескольких абстрактных схем." (Н. В. Полякова. Политическая антропология классического консерватизма: сравнительный анализ европейской и российской традиции).

Понятием упрощенного политического устройства социума, соответствующего многогранности человека, оперирует Е. И. Замятин в своем анализе тоталитаризма. Главная забота идеологов Единого Государства — устранить противоречивость человеческой природы: с одной стороны — за счёт рационализации и логизации жизни ограничить развитие животного начала в человеке; с другой стороны — под лозунгом достижения социальной справедливости почти полностью изъять из жизни противоречивое начало — не допустить возвращения к природе человека со всей ее многогранностью. В романе "Мы" Благодетель утверждает: “О чём люди — с самых пеленок — молились, мечтали, мучались? О том, чтобы кто-нибудь раз навсегда сказал им, что такое счастье, и потом приковал их к этому счастью на цепь. Что же другое мы теперь делаем, как не это?” (Цит. по: Михаил Бабинский. Предчувствие тоталитаризма: Замятин. “Мы”).

Павел Иванович Новгородцев разработал учение об антиномичности личности как объяснительного принципа социальных конфликтов.

"В основе социального конфликта лежит многообразие прав и обязанностей личности. На этой основе возникают столкновения индивидов и общества. Одни из них разрешаются примирением, другие же не могут решаться компромиссно. Поскольку личность неизбежно стремится выделиться из общества, разрешение одних конфликтов порождает другие.

(Окончание следует)



Понравилось? Поделитесь хорошей ссылкой в социальных сетях:



Новости
25 мая 2016
Тодосийчук, А. В. Науке нужны кадры и спрос на инновации

О финансировании науки

подробнее

06 мая 2016
Арест, Михаил. Проблемы математического образования 21 века

Вызовы нового времени и математика в школе

подробнее

26 апреля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения. Окончание

Окончание трактата Яна Амоса Коменского «Матетика»

подробнее

17 февраля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения

Деятельность учения сопровождает деятельность преподавания, и работе учителя соответствует работа учеников. Теоретически и практически это впервые показал Ян Амос Коменский, развивавший МАТЕТИКУ, науку учения, наряду с ДИДАКТИКОЙ, наукой преподавания.  
 
Трактат Коменского «Матетика, то есть наука учения» недавно был переведён на русский язык под редакцией академика РАН и РАО Алексея Львовича Семёнова.

подробнее

17 января 2016
И. М. Фейгенберг. Пути-дороги

Автобиографическая статья выдающегося психолога и педагога Иосифа Моисеевича Фейгенберга (1922-2016)

подробнее

Все новости

Подписка на новости сайта:



Читать в Яндекс.Ленте

Читать в Google Reader


Найдите нас в соцсетях
Facebook
ВКонтакте
Twitter