Бим-Бад Борис Михайлович

Официальный сайт

Завидую тебе, о кленовый лист.
Ты высшей достигнешь красоты
И тихо упадешь на землю.

Сико

Залкинд А. Б. Основные вопросы педологии. Фрагменты

Автор: А. Б. Залкинд

 

Арон Борисович Залкинд

Основные вопросы марксистской педологии

Фрагменты


Ясно, что современная психофизиология (педология тож) всемерно пользуется учением о медленном развитии новых телесных навыков и всячески предостерегает от "сокрушительных революционно-новшеских экспериментов". Не даром контрреволюционная "социология" так часто стала последнее время кивать в сторону "аполитической", "нейтральной", "объективной" физиологии, отыскивая там бесспорные доводы в пользу медленности социального темпа. При таком подходе динамической, диалектической, марксистской педагогики, конечно, не построишь.

В предыдущей статье было в общих чертах указано, что, учением об условных рефлексах эта тугоподвижность человеческой психофизиологии не только не подтверждается, но, наоборот, уясняется чрезвычайная, благоприобретаемая за последние века изменчивость человеческой личности под давящим влиянием нового социального опыта, что, конечно, является основной проблемой марксистской педагогики. Социальный динамизм человеческого тела глубочайшим образом подтверждается и другой областью психофизиологического знания, так называемой "психотерапией", конечно, если в эту область проникнет марксистский "микроскоп".


"Психотерапия", как организованная область психофизиологического медицинского знания, возникла сравнительно недавно. Праотцем ее является учение о так называемом гипнозе или внушении. История психотерапии такова.

При болезненных и целебных изменениях человеческого организма врачи часто улавливали тесную связь между протекавшими в теле физиологическими процессами и психическими явлениями. Отмечалось сильное влияние чувствований, воображения на человеческое тело. Этим обстоятельством пользовались жрецы, сознательно применявшие влияние религиозных эмоций при своих лечебных манипуляциях, к этому же средству фактически прибегали и донаучные гиппологи — знахари, маги, чародеи, шарлатаны, магнетизеры, действовавшие не столько на болезнь непосредственно, сколько на "воображение" больного, а через воображение, путем влияния эмоций, и на самый болезненный процесс.

Долго фигурировали попытки объяснения этих чудес то мистическими, внечеловеческими силами, то особой таинственной целебной мощью, заложенной в целителе-чудодее. Пользовались гипнозом и врачи, долго так и не уяснившие себе истинной сущности лечебного эффекта этого средства. Искали причин и в астрофизике (Мэсмер), и в физике (Бред, Фария), и в физиологии (Шарко).

После сложных блужданий в этом вопросе выяснилось, наконец, что сущность гипнотических явлений заключается не в чудесных токах гипнотизера, не в надземной силе и даже не в физических свойствах гипнотизирующего света и звука (обычно при гипнозе усыпляли, заставляя смотреть на блестящую точку или слушать однообразный звук). Оказалось, что гипноз — это только внушение, т.е. создание путем психического общения с гипнотизером в объекте такого душевного состояния, такой эмоции, такого представления при котором приказания гипнотика выполняются беспрекословно.

У объекта гипноза создается представление о том, что изменения, какие внушает ему гипнотизер, действительно осуществились, — соответствующие внушенные явления, в виду "властной силы представления", сейчас же выступают на сцену. Внушают человеку, что он — генерал, царь, и он ведет себя, как генерал, как царь. Внушают ему, что у него расстройство желудка, и на сцене настоящие явления желудочного расстройства или во всяком случае соответствующее внешнее поведение.

С лечебной целью врачи внушали больным аппетит, бодрое настроение, уничтожение нервных припадков, хорошее пищеварение, и внушения очень часто выполнялись, так как у больного создавалось твердое эмоциональное представление (вера) об осуществлении приказа, Бернгейм, Ветерстранд, Форель и другие крупные ученые гипнологи внушали с врачебной целью появление менструаций, предписывали к определенному сроку наступления аборта (где это было медицински необходимо), внушением обезболивали хирургические операции, и приказы сплошь и рядом выполнялись.

Внушение создавало у объекта, у больного (гипнотика, медиума) "самовнушение", которое и вызвало в организме нужные явления. Оказалось таким образом, что гипноз, внушение — это только самовнушение, регулируемое умелым руководителем (гипнотизером). Дело не в гипнотизере, не в его силе, а во влиянии самовнушения гипнотика.

Далее выяснилось, что тот же психофизиологический эффект, который вызывался самовнушением в результате внушения, великолепно появлялся и без всякого внушения, путем непосредственного самовнушения. Все влияние воображения, веры, чувствований (даже возникающих самостоятельно, без гипнотических, внушающих воздействий) на органические функции гипнология свела целиком тоже к самовнушению. Характерно, что, чем дальше гипнология углублялась в этот вопрос, тем больше выяснялось гигантское значение внушения (самовнушения тож) для физиологического функционирования.

Гипнозом сплошь и рядом улучшались самочувствие и аппетит туберкулезных больных (Ветерстранд, Молль и др.), чем создавался целебный перелом в критическом течении болезни; гипнозом устранялись неукротимые рвоты беременных, тяжелые желудочно-кишечные расстройства (О. Розенбах и др.); Шарко внушением устранял даже ряд серьезных симптомов, наслоившихся на такой тяжелой болезни, как спинная сухота (конечно, симптомы, непосредственно вытекавшие из органических изменений спинного мозга, гипнозу не поддавались), и т.д., и т.д.

Надо было найти пределы влияния самовнушения, — до каких же возможностей способны они были (внушения тож) изменять физиологические состояния человека? В результате выяснилось, что самовнушению (внушению) уступают только лишь такие болезненные состояния, которые самовнушением же и созданы, либо же подобные "уступки" оказываются чрезвычайно летучими.

Подобные болезненные самовнушения могли накопляться исподволь, незаметно для больного, в течение ряда лет, и лишь постепенно создавали всю серию болезненных явлений. Быстрое же их устранение (не всегда, конечно, быстрое) объяснялось бурной эмоциональной встряской, глубоким и острым целебным самовнушением, резко прорывавшим всю длительно и хитро сплетенную сеть болезненных самовнушений. Итак, не внушение, а самовнушение.

Но этого мало. Развитие психологии, анализ законов психического функционирования не смогли удовлетвориться подобными далеко не исчерпывающими толкованиями самовнушения, — искали более глубоких психологических корней этих самовнушений.

Швейцарский ученый П. Дюбуа утверждал, что в основе самовнушения лежит легковерие человека, власть веры, чувствований в нем над критическим анализом, над интеллектом, недостаток воли, ущербленная моральная полновесность. Этим обстоятельством Дюбуа объяснял все самовнушения как болезненные, так и целебные. При критической и моральной твердости, по мнению Дюбуа, не будет почвы для больных самовнушений, не будет тем самым нужды и в целебных самовнушениях.

С лечением путем внушения Дюбуа боролся самым яростным образом, доказывал, что гниль гнилью лечить нельзя. Внушение, плодя легковерие, базируясь на эмоциях, а не на интеллекте, развращает больного, разрыхляет и без того хрупкую его волю, создавая в дальнейшем лишь новый фонд тех же, да еще усугубившихся, болезненных самовнушений, ибо для печальных самовнушений и грустного легковерия в жизни всегда больше материала, чем для легковесного же оптимизма.

Методу внушения Дюбуа противопоставил лечение организованными психическими, педагогическими влияниями (психотерапия[1], радикальным интеллектуальным и моральным перевоспитанием больного[2]. Лишь здоровым миросозерцанием, здоровым чувством исчерпывающей моральной ответственности можно излечить наклонность к слабоумной самовнушаемости. Гипнология, как мы видим, была перевернута Дюбуа вних головой. Болезненные явления, устраняемые путем внушения, как оказывается, возникли в результате недостаточности миросозерцания больного, и самый эффект внушения, внушаемость человека являются, по Дюбуа, результатом той же идеологической недостаточности[3].

По стопам Дюбуа другой психотерапевт, германский Марциновский, написал даже особую брошюру — "Нервность и миросозерцание"[4], где указывал на то, что нервность пронизывает собою сейчас все физиологические функции человека, нарушая не только нервно-психические, но и общие процессы (это неизбежно, так как нервная система — жизненный стержень тела), и что основной причиной современной нервности является "дезорганизация миросозерцания", каковое и следует в первую голову пользовать, "лечить", если мы хотим устранить основу болезни.

Характерно, что о психической, "психогенной"[5] природе нервных и многих общих заболеваний пишут в последние десятилетия не только неврологи, которым, конечно, с психикой постоянно по пути, но и специалисты многих других, самых разнообразных областей, а им-то, казалось бы, до психики мало дела.

Так, известный русский специалист по внутренним болезням, проф. А. Яроцкий, выпустил книгу "Идеализм, как физиологический фактор", в которой доказывал, что основой здоровья является "идеалистический оптимизм" и что человек живет постольку, поскольку у него хватает этого оптимизма. Яроцкий требует при лечении затянувшейся болезни (всякой, не только нервной: легочной, почечной и других) энергичнейшего воздействия на миросозерцание больного, так как именно в изъянах последнего ищет он одну из главных причин длительности заболевания[6].

В том же духе высказывается и ряд других, часто очень крупных клиницистов, кроме этих соображений, никакого иного отношения к психологии не имеющих: Штрюмпель, Розенбах, у нас — Боткин, Усов и т.д., и т.д.

Штрюмпель, например, настаивает на том, что психический момент, как побуждающий к заболевания, должен быть учтен не только в большей половине нервных болезней, но и в доброй половине симптомов даже при общих заболеваниях. Подобная формулировка захватывает сейчас постепенно все медицинские круги.

Один из крупнейших французских неврологов-органистов (опять интересно, что не одни психиатры-фанатики "психизма" это высказывают, но и большие специалисты "органических" областей неврологии), проф. Дежерин, находит причину "психоневрозов" (т.е. обрисованных выше многочисленных болезненных отклонений "идеологического", "психогенного", "самовнушенного" и тому подобные происхождения) в эмоции беспокойства, столь характерной для современного неустойчивого миросозерцания и бытия. Выправление миросозерцания, идеологическая вправка больного в социальное бытие для Дежерина — основа психотерапии.

К чему, скажут мне, распространяться обо всех этих чисто медицинских вещах, да еще крепко попахивающих ядреным идеализмом или во всяком случае дуализмом? Какое отношение имеют они к марксизму вообще и к марксистской педагогике (педологии) в частности? А вот какое.

Появление в конце XIX и первой половине ХХ века огромной научной, да еще клиническгой (т.е. строго-практической, экспериментальной) области, посвященной каким-то мало исследованным, очень подвижным, даже подчас летучим изменениям тела, пронизывающим собою, однако, все органы, все функции, уже само по себе представляет большой культурный интерес. Но этого мало. То, что подобные изменения каким-то образом связаны с человеческими чувствованиями, переживаниями, что наука начинает искать корень их в "идеологической", т.е. по-нашему социальной, неустойчивости человека, это, конечно, для марксиста более чем интересно.

До сих пор мы слышали, что организм болеет от плохой пищи, скверного воздуха, грязной воды, от инфекции, наследственности и прочего, но болезней "от идеологии", да еще истолковываемых так не философами спецами, а клиницистами-биологами, от подобной, совершенно новой постановки вопроса марксист, конечно, не может уйти, так как в ней скрывается богатейший материал для социального подхода к психофизиологии, — подхода, от которого, быть может, обеими руками отмахнутся вышеупомянутые почтенные клиницисты (разные "идеологии" бывают), но это уже их дело.

Наука о внушении породила, как мы видели, обширнейшую науку о распространеннейших у человека болезнях, возникающих вследствие самовнушения (аутосуггестиопатии[7]. Болезни самовнушения были сведены к болезням миросозерцания, или, по-нашему (пока), к болезням социально-идеологической неустойчивости. Этим болезням или болезненным явлениям приписывается огромное значение для человеческой физиологии, так как они проникают всюду, составляя подчас большую половину всех болезненных явлений в организме вообще. Основной их особенностью, по мнению психотерапевтических школ, является их благоприобретенность, возникание их путем недостаточного самовоспитания и устранимость их в результате общего его перевоспитания[8]. Психоневрозы[9] — болезни, излечимые психотерапией, утверждают и Дюбуа, и Дежерин. Запомним это.

Оригинальнейший, но и путанный психопатолог современности, Зигмунд Фрейд, пошел еще дальше. Психоневрозы для него — болезни, обусловленные отвлечением нервной энергии организма[10] на нерациональные физиологические пути. Такая болезнь вырастает, по Фрейду, в результате несовпадения личных влечений человека (по Фрейду преимущественно половых, но это методологически совершенно не обязательно) с условиями его воспитания и жизни. Ущемленная, заторможенная или извращенная в своем направлении энергия, не использовываемая на питание и возбуждение нужных физиологических областей, оттекает к другим функциям, являясь излишним, ненужным для них возбудителем или тормозом, что и вызывает соответствующие болезненные явления в организме.

Характерно, что выздоровление, по Фрейду, наступает в результате "сублимации"[11], заключающейся в том, что человек, судорожно замкнувшийся от общества в своем мирке (комплекс[12], снова соединяется с обществом нравственно-творческими нитями и превращает энергию, уходившую прежде на питание чувственных и прочих грубых, запутанных влечений, в социально-творческий процесс: в художественную, научную, общественную деятельность и т.д. Иным языком и давая более глубокий биопсихологический анализ, Фрейд в итоге все же договаривается до тех же обоснований психоневроза, что и вышеупомянутые психотерапевты: психоневроз — результат нерационального социального воспитания (или самовоспитания); выздоровление — социально-творческое, "социально-идеологическое" перевоспитание, приспособление[13].

Кстати, надо указать, что попытки "внутри психологического" анализа сущности гипнотического влияния, проделанные в последние десятилетия, ярко освещают ту же социальную природу этого странного, казалось бы, почти таинственного, "подсознательного" процесса. Для покойного русского гипнолога Ф.Е. Рыбакова гипноз наступает в результате эмоции внешнего влияния (т.е., по-нашему, социального, — социально-этического, социально-идеологического влияния), производимого одним человеком, гипнотизером, на другого (гипнотика). По Фрейду, гипноз наступает в результате имеющего особый смысл подсознательного "переноса" в лечении больного на личность врача и отсюда своеобразной подчиненности больного врачу (внушаемость), или, по-нашему, врач является носителем социальных тяготений больного, олицетворением социальной среды, влияния которой на больного заменяются тем самым внушающим приказом врача[14]. Таким образом мы видим, что старая гипнология и новейшая психотерапия подали в этом вопросе друг другу руку. Самовнушение, психоневроз — явления социального неприспособления; внушение, психотерапия — социальное перевоспитание, реорганизация социальной установки.

Сейчас мы можем, наконец, разделаться с идеалистическими и дуалистическими понятиями, то и дело попадавшимися нам по пути анализа психотерапевтических и гипнологических учений и, понятно, грубо раздражавшими мозг всякого грамотного марксиста. Нужны ли эти понятия и как бы их заменить?

"Влияние самовнушения, воображения, представлений, чувствований на физиологические функции" (по учениям гипнологических школ); "влияние недостаточной умственной, моральной и волевой воспитанности на физиологические функции" (Дюбуа); "неустойчивая или недоброкачественная идеология" как причина заболевания (Марциновский, Яроцкий); "эмоция беспокойства" как основная пружина психоневрозов (Дежерин), — не содержат ли в себе подобные понятия, при всей их методологической сомнительности и запутанности, чего-то единого и глубоко истинного? По ходу изложения, частично это единое уже до известной степени выявилось; попытаемся его сейчас систематизировать.

Никто из грамотных гипнологов не возражает теперь против утверждения психотерапевтов, что внушение действует путем самовнушения, что внушаемость строится на чувстве подчиненности, на "вере", вообще на чувстве, а не на знании, даже на особом ограничении сознания, вызываемом нарочно, специально для цели гипнотического сеанса. Это с одной стороны.

С другой стороны, вполне ясно, что подобная поддатливость к сужению сознания, к легковерию, к самовнушаемости и пр. действительно возможна лишь при основательной неорганизованности психофизиологического аппарата, которая и понимается психотерапевтом как идеологическая неорганизованность, — "умственная", "волевая", "моральная", неустойчивость, недостаточность, делающая человека предрасположенным к потере критического контроля, к сужению сознания и легковерной внушаемости (самовнушаемости).

Эта первично приобретенная идеологическая недостаточность в конце концов представляет собою неприспособление человека к жизни именно и исключительно в области взаимоотношений между людьми (идеология — выражение социальных взаимоотношений), в области социальных контактов[15]. В результате неблагоприятного сочетания социальных и личных обстоятельств (сочетания не фатального, устранимого, так как психоневроз теоретически всегда излечим) у человеческого организма развивается нерациональная социально-контактная установка, которая в дальнейшем и является источником работы больного "воображения", внушаемости и пр.

Внушая, убеждая, идеологически перевоспитывая, психотерапевт лишь рационализирует, улучшает эту неудачную социально-контактную установку, делая человека более приспособленным к социальным взаимоотношениям. Удается ли это или нет в классовом обществе, когда психотерапевт обычно содержит сам в себе вполне определенную классово-контактную установку, вопрос другой, — важно лишь, что научно, теоретически это считается вполне осуществимым ("психоневроз излечим").

Итак, разлитые по современному человеческому организму, сгущенные и углубленные психоневротические, "психогенные" явления есть не что иное, как лично благоприобретенная, воспитанная данным организмом (а потому и устранимая перевоспитанием) нерациональная, неблагоприятная социально-контактная установка: система нерациональных условных рефлексов социального контакта.

Психотерапия же, как и внушение, — попытка рационализации, перевоспитания этой установки: не отдельных представлений, не изолированных чувствований, но всей установки организма в целом, всей системы непосредственных взаимоотношений его с другими человеческими организмами, т.е. исправление и всех тех психофизиологических функций, которые от неудачной установки прежде пострадали: угасание нерациональных условных рефлексов социального контакта и воспитание новых, рациональных. Идеализм, дуализм при подобной постановке вопроса исчезают полностью, и вся эта сложная плеяда психоневротических явлений переводится на точный, биолого-монистический язык учения о рефлексах.


Попытаемся, наконец, расшифровать весь этот громоздкий и, как извне кажется, слишком специальный материал. О чем говорит он? Что дает он педологии?

1) Полуторастолетние изыскания гипнологов, психотерапевтов и других клиницистов вскрыли наличность в человеческом организме огромного фонда благоприобретенных болезненных телесных навыков, зарождающихся и развивающихся в процессе личной жизни организма (условные рефлексы) и устранимых с помощью особых методов воздействия на организм (вызывание угасания болезненных условных рефлексов и воспитание взамен их новых, здоровых).

2) Эти благоприобретенные навыки охватывают собой все функции человеческого тела, проникая не только в так называемые "чистые" нервно-психические процессы (монизм знает, что "чистых" процессов в организме нет), но и глубоко принизывая собою дыхательную, сердечно-сосудистую, пищеварительную, внутренне-секреторную область, накладывая на них свой сложнейший, отчетливый отпечаток. Смотри любую классическую психотерапевтическую или гипнологическую книгу: Дюбуа, Дежерин, Цбинден, Фрейд, Веттерстранд, Молль и др., — они представляют собою неисчерпаемый клинический резервуар по заболеваниям всех органов и функций.

3) Клиническая и общая практика непреложно, в порядке исторического своего развития (гипнология, Дюбка, Дежерин, Фрейд, Павлов и др.) установила, что все понятия о так называемых самовнушениях, воображении, влиянии эмоций на телесные функции, интеллектуальной недовоспитанности и прочие попытки теоретически охватить этот тип заболевания в конечном итоге сводится к одному: организм оказывается социально ("идеологически") неприспособленным в результате несовпадения его врожденных влечений с социальной средой.

Отсюда его недовоспитанность, "идеологическая неустойчивость" больного, отчужденность от общества, отсутствие оптимизма и пр. Иными словами, организм, в результате неудачных педагогических условий, получает нерациональную социально-контактную установку, выявляющуюся во всех его функциях, поскольку современный человеческий организм во всех, даже интимнейших, своих участках насквозь пронизан социально-контактными элементами.

4) Психотерапия, настаивая на излечимости этих болезней путем идеологического перевоспитания (по-нашему, созданием рациональной социально-контактной установки), тем самым категорически подтверждает их благоприобретенную природу, обнажая в этом факте богатейший социальный динамизм человеческой физиологии, сложнейшую его личную изменчивость под влиянием непосредственных социальных условий, могущих как болезнетворно подкопаться под добрую половину психофизиологических функций, так и исцелять социогенно заболевшие функции.

Итак, человеческий организм далеко не столь тугоподвижен, как этого хочется реакционной биологии. Если в ХХ веке появляется огромная, богатейшая по содержанию научная область, специально изучающая сложнейшую благоприобретенную социальную динамику человеческого организма, и работает притом вполне самостоятельными методологическими путями (психотерапия развивалась совершенно независимо от учения о рефлексах, которое, как мы видели[16], дает особые методы для изучения социальной динамики организма), — значит, нашего полку прибыло. Хотят ли этого психотерапевты или нет, пытаются ли они идеалистически обосновать природу подобных явлений и методы их изучения (Яроцкий, Дюбуа, Фрейд), нам это безразлично.

Нечего греха таить, — да и психопатологи в своем интимном кругу друг от друга и не таят этот смертный свой грех, — в современных психиатрических классификациях господствует сейчас такой разгул натянутых схематизаций, так тщатся психиатры, не имея в своих руках той твердой экспериментальной, лабораторной базы, какая существует в прочих областях медицины, придать хотя бы внешнюю наукообразность этой пока еще на три четверти чисто эмпирической области, что с практическими выводами современной психиатрии надо обращаться сугубо осторожно.

Столько "циркулярных" теряли свои "циклы" под влиянием внешних условий, столько шизофреников не только не продолжали своего распада, но и реставрировали былые свои потери, что от диагностической психопатологической обреченности приходится не отказываться разве только в очень уж грубых случаях. Да и грубые, явные, отчетливо-специальные формы психопатий, как мы сплошь и рядом убеждаемся, при иных социальных и педагогических условиях подлежали бы совсем иному темпу, иной глубине в своем развитии.

Если мы не имеем в самой психологии отчетливых рубрик для классификации психических процессов, если материалистически-монистическая диалектическая психология лишь сейчас, да и то только чуть-чуть, начинает завоевывать себе место в науке, — тщания "прикладной психологии" — психопатологии, психиатрии на жесткие классификационные нормы являются, конечно, теоретически неоправданными и практически непродуктивными потугами.

Поэтому пусть не пугают нас страшные психиатрические эпитеты, особенно в применении к детям, биологическая гибкость которых и психическая перевоспитуемость открывают фактически во много раз более оптимистические возможности, чем скудно нам предоставляемые жестокосердой психиатрией.

Нет смысла углубляться в дебри большей частью придуманных педопсихопатологических классификаций, — надо брать детские психопатии такими, какие они бывают в непосредственной реальности.

Рассмотрим сначала "этические нарушения" психопатических детей, этот ужасный бич современной семьи и школы, этот, пожалуй, клинический стержень всей детской психопатологии. Каковы источники детских моральных нестроений?

Если исключить сравнительно небольшую группу дебиликов, обладающих врожденной общепсихической недостаточностью, хилым душевным фондом, не позволяющим им охватить и впитать более или менее сложные понятия и навыки (какие бы то ни было, в том числе и этические), — остальные аморальные и дисморальные проявления относятся, в подавляющем их большинстве, к случаям неудовлетворительной социальной организации детского энергетического богатства, к ошибкам прямого и косвенного воспитания.

Не надо преувеличивать фатальное значение грубых, специальных форм психопатий в подобных "этических" изъянах. Даже хроническое эпилептическое отравление психики, даже средние стадии схизофренического процесса, поскольку нет еще явлений грубого слабоумия, распада, не так уж непроницаемы для нормализирующих этических воздействий, если умело адресовать последние тонко уловленным основным комплексам данной детской психики.

Что же касается остальных психопатических категорий — так называемые детские психоневрозы, дегенеративная психика, циклотимия, циклоиды, схизоиды[17], — здесь нет никаких оснований говорить о врожденной или органической этической недостаточности.

После хорошей расшифровки детской личности оказывается, что у нее имеется своя собственная этика, подчас очень глубокая, стойкая, но давшая "болезненные проявления" только потому, что она не совпадает с этикой, царящей в общественной группе, окружающей ребенка.

"Этические нормы на языке бытовой практики" представляют собою конкретные указания о методах социального приспособления организма. В результате своеобразного сочетания социальных обстоятельств линия социального приспособления того или иного ребенка может уклониться от господствующей "этической равнодействующей".

Что это не только не органический дефект, но зачастую в подобном этическом обособлении заключается глубокое творческое содержание, убедительно подтверждается узко структурным анализом этики в ее психофизиологическом содержании.

Этические указания, в результате решающих — социальных, классовых влияний, складываются, в связи с этим влияниями, в каждом организме из его воспитанных социально-биологических влечений и навыков. "Этика" — фокус, формула, экстракт социально-биологических удобств организма, это — социальная проекция его интересов и влечений. "Этика", не окрашенная в тона наиболее жгучих интересов личности, мертва. Там, где имеются организованные, жгучие, социально-биологические интересы, всегда налицо и соответствующая "этика", хотя бы поверхностному наблюдателю проявления ее и казались бы хаотическими, "бессознательными", "не этичными".

Имеются ли подобные интересы у подавляющего большинства психопатических детей? Где и в чем содержание этих интересов?

"Не может быть организованной этики у психопатических детей, — утверждают психопатологические скептики, — так как нет у них организованных интересов, стойко оформленных влечений, без чего не может ведь строиться и миросозерцание". "У психоратических детей сломано внимание, а без внимания нет и устойчивых интересов, не может быть и этики".

Сейчас, после психотерапевтических исследований, мы довольно хорошо знаем структуру так называемого подсознательного, и потому о "сломанном" или целом внимании надо говорить с чрезвычайной осторожностью.

Под вниманием вовсе не следует понимать одно лишь то внимание, которое мы можем усмотреть в сознательном напряжении человека ("сознательное, волевое внимание") или предполагать в его неосознанной части психики ("бессознательное, естественное внимание"). Отсутствие явного внимания, раздробление внимания сплошь и рядом оказывается гигантским подсознательным его сосредоточением, с резко выраженным целевым устремлением, с богатейшим, непрерывающимся фондом организованных внутренних и внешних впечатлений, с гибкой и быстрой внутрисочетательной работой.

Нет у человека внимания к тому, к чему мы хотели бы его привлечь, но имеется у него свое внимание, питающееся особыми, быть может, непонятными и чуждыми нам, быть может, и ему не совсем ясными, но все же глубокими и сочными влечениями. Имеется особое внимание, имеется, значит, и своя "этика".

После психоаналитического внедрения в душевный аппарат (не узко фрейдовского, но и его предшественников и независимых от него современников: Жанэ, Пренс, рефлексологии) на "невнимательность" человека, в том числе и ребенка, надо ссылаться пореже. Внимание — функция избирательная, и дети, не приняв или извратив впечатление, полученное от Петрова, великолепно его усвоят и переработают в передаче Иванова, если комплексное содержание последнего родственно детям и если оно им умело использовано.

Детская невнимательность, а отсюда и детское безволие, отсюда и этический хаос детей, и вся гамма прочих психопатических деталей (плохое функционирование памяти, больная фантазия, колебания настроений, патологические влечения), если, повторяем, исключить грубые формы дебильности и зрелые виды специальных психозов, в конечном счете оказываются систематизированной, вполне организованной установкой детей на иной, особый тип вполне оформленных интересов и желаний, резко отличных от тех, которые старательно внедряют в детский мозг семья и педагоги.

Иная установка интересов, иные цели — отсюда и другой уклон работы памяти, другая пища для воображения, отсюда и бесплодность педагогических усилий заставить память работать в направлении школьных и семейных притязаний. Следовательно, память, воображение, внимание, "воля" вовсе не бездействуют в подобных случаях, — они работают подчас весьма настойчиво, интенсивно и планомерно, но в ином, чуждом воспитателю, направлении.

Пожалуй, и в этой внутренней работе наблюдаются серьезные колебания, однако, они большей частью являются лишь результатом настойчивого, насильственного давления педагогов, которые никак не мирятся с таким от себя отчуждением, и если не могут добиться своей цели, то стараются разрушить хотя бы ту цель, которой домогается ребенок: "лежит собака на сене, сама не ест, но и других не пускает". Кто в подобной позиции оказывается дефективным, — ребенок ли, воспитатель ли, — в этом еще надо внимательно разобраться.

Каковы наиболее характерные, наиболее клинически неприятные психопатические проявления детей?

Дети "лгут, воруют, бродяжничают, буйствуют, ленятся, онанируют, то тоскуют, то возбуждены, странно себя ведут, фантазируют, мстительны, неустойчивы в своих желаниях, то дичатся, то образуют преступные группы", и т.д., и т.д. Если откинуть, повторяем, меньшинство этих проявлений, питающееся грубыми внутренне-биологическими колебаниями, остальные приходятся на долю организованной системы социально-контактных реакций ребенка.

Ложь, буйство и прочие симптомы — это его организованная система соотношений с социальной средой, такая же законная серия социальных условных рефлексов, социальных устремлений, какая у другого может выразиться в виде правдивости и благонравия. Прав или неправ ребенок, нормален он или болен, организуя, взращивая эту неприятную серию рефлексов взамен обычных, здоровых? По-видимому, настолько же неправ, насколько неправ будет Иванов, стреляя в Петрова, если тот покушается его убить, обретаясь притом в здравом уме и твердой памяти.

Болезненные симптомы ребенка в таких случаях — планомерная его самозащита от непрерывных воспитательских, прямых и косвенных, покушений на его основные биологические свойства. Ребенок — реалист, коллективист, активист. Ребячий коллектив — особое сообщество с специфическими законами, не похожими на царящие в сообществе взрослых. Усвоили ли эти аксиомы семья, школа, питают ли отдельных детей и детские коллективы должной социально-биологической пищей?

Ответ мы знаем. Странно, что при подобных обстоятельствах не все дети превращаются в психопатов. Лучшие ли остаются здоровыми, "этичными", сильными? Если считать лучшим того, кто оказывается наиболее спокойным, устойчивым и приспособленным к условиям буржуазного строя, пожалуй, тогда "лучшие" не заболевают. Но лучшие ли они в свете революционной, социалистической педагогики?

Что такое ложь, как форма социальной реакции? Ложь есть проявление невозможности согласиться с определенными требованиями социальной среды при недоступности методов прямой борьбы. Ложь есть хитрая вылазка, заменяющая прямую борьбу. Когда мощный родительский или воспитательский авторитет организованно посягает на непонятое социально-биологическое святая святых ребенка, что, кроме лжи, можно получить в ответ? Кроме лжи или беспорядочного буйства.

Буйство ребенка (кроме, повторяем, токсицированной агрессивности: эпилептической и пр.) — агрессивный его протест против покушения на его естественную активность, либо ьзамена организованных форм детской активности, сдавленных воспитательской опекой, хаотическими ее проявлениями: "гони активность в дверь, она влетит в окно", — к сожалению, иногда и разбив горшки с цветами на окне.

Непоседливость, бродяжничество детей — это, с одной стороны, здоровая, естественная возрастная их особенность (романтика переходного возраста), с другой стороны, — это "сублимация", действенное превращение юных половых влечений, замена онанизма и первичной влюбленности страстью к передвижениям, приключениям, социальным авантюрам. Если бы не пугаться этих проявлений, а умело их использовать, даже на них наталкивать, преждевременная и изуродованная эротика не отнимала бы столько жертв у культуры, как это происходит сейчас. Ответственной, боевой этике подобных бродячих групп могла бы с большим успехом подражать и наша так называемая здоровая "этика".

Онанизм, преждевременная сексуальность детей — результат социального тормоза, накладываемого современной семьей, школой и кастрированной буржуазной общественностью на естественный процесс социальной сублимации первичной детской эротики.


[1] Психотерапия буквально значит — лечение психическими методами (терапия — лечение).

[2] См. его книгу "Психоневрозы и психическое лечение".

[3] Начальную попытку историко-генетического анализа психотерапевт. учений я сделал в ж. "Науч. медиц." 1919 г.: "Соврем. сост. учения о психоневрозах". Подробнее — в книге: "Жизнь организма и внушение" (ГИЗ. 1927 г.).

[4] Имеется и в русском переводе.

[5] Психического происхождения.

[6] Яроцкий обязательной движущей силой здорового миросозерцания считает философский идеализм, но это уж его дело. Нам важен лишь его практический подход к организму.

[7] Ауто — сам, себя, суггестио — внушение, патия — болезнь.

[8] См. в этой книге наши соображения о социальных условных рефлексах.

[9] Психоневрозы — нервные явления (невроз), возникшие от "психических" причин. С монистической точки зрения, как мы и увидим ниже, такое понятие нелепо, но мы берем историю психотерапии такой, какова она есть.

[10] Для Фрейда по преимуществу половой энергии, но такое понимание совершенно не обязательно.

[11] Сублимация — прекращение энергии низшего типа в более высокий тип.

[12] Комплекс (в психотерапии) — сгусток чувствований, имеющих для человека большое жизненное значение.

[13] Перевод психотерапевтических понятий на язык социальных понятий и терминов принадлежит пишущему и проделывается им как для большей ясности вопроса, так и в виду общекультурного, а не узкофизиологического задания данного очерка.

[14] О структуре внушаемости см. мою работу "Три случая сомнамбулизма" Ж. "Психотерапия" 1914 г., — и подробно в книге: "Жизнь организма и внушение".

[15] Социальная среда проявляет себя в двух направлениях. Социально-физические элементы среды (здания, воздух городов и жилищ, канализация, пища и пр.) и социально-контактные элементы среды (контакт связь): непосредственные взаимоотношения людей — экономические, этические, идеологические и пр. Поэтому мы и предложили еще в 1921 году заменить термин "социальный рефлекс", имеющий двоякое значение, более четким термином — рефлекс социального контакта (т.е. рефлекс общения).

[16] См. выше.

[17] Схозоиды, циклоиды (по Кречмеру) — мягкие формы циклотамии и схизофрении, так до конца жизни и не вызревающие до глубоких их стадий.

Источник:

Залкинд, А. Б. Основные вопросы педологии. — М.: Работник просвещения, 1930. — 264 с.




Понравилось? Поделитесь хорошей ссылкой в социальных сетях:



Новости
25 мая 2016
Тодосийчук, А. В. Науке нужны кадры и спрос на инновации

О финансировании науки

подробнее

06 мая 2016
Арест, Михаил. Проблемы математического образования 21 века

Вызовы нового времени и математика в школе

подробнее

26 апреля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения. Окончание

Окончание трактата Яна Амоса Коменского «Матетика»

подробнее

17 февраля 2016
Ян Амос Коменский. Матетика, т. е. наука учения

Деятельность учения сопровождает деятельность преподавания, и работе учителя соответствует работа учеников. Теоретически и практически это впервые показал Ян Амос Коменский, развивавший МАТЕТИКУ, науку учения, наряду с ДИДАКТИКОЙ, наукой преподавания.  
 
Трактат Коменского «Матетика, то есть наука учения» недавно был переведён на русский язык под редакцией академика РАН и РАО Алексея Львовича Семёнова.

подробнее

17 января 2016
И. М. Фейгенберг. Пути-дороги

Автобиографическая статья выдающегося психолога и педагога Иосифа Моисеевича Фейгенберга (1922-2016)

подробнее

Все новости

Подписка на новости сайта:



Читать в Яндекс.Ленте

Читать в Google Reader


Найдите нас в соцсетях
Facebook
ВКонтакте
Twitter